В стенах Мунго

Дверь за ней закрылась с тихим, почти извиняющимся щелчком, и Анни наконец позволила себе выдохнуть. Она прислонилась спиной к двери, прижимая к груди два флакона, которые дал ей профессор Снейп, и вдруг почувствовала, как к щекам приливает предательский жар. Не просто тепло — настоящее смущение, от которого хотелось зарыться лицом в подушку и застонать. — Мерлин, — прошептала она в пустоту. — Ты постучалась к нему ночью. Ночью, Анни! Она отлепилась от двери, прошла к маленькому столику у окна и поставила флаконы. Руки чуть дрожали. Не от холода — в Больничном крыле было тепло, мадам Помфри следила за этим строго. От осознания. Она, Аннабель Уизерс, двадцати трёх лет от роду, целитель с опытом работы в Мунго, человек, который не боялся ни гневных авроров, ни проклятий, ни ночных смен в отделении магических травм, — она стояла сейчас и краснела как школьница. Потому что постучалась в дверь к мужчине. К профессору. К Северусу Снейпу. И он впустил её. Она опустилась на стул, обхватив ладонями пылающие щёки. Перед глазами всё ещё стояла его комната — аскетичная, строгая, без единой лишней детали. Ни картин, ни украшений, ничего, что говорило бы о человеке. Только книги. Только склянки. Только холодный камин. И он сам — высокий, чёрный, с неизменным выражением лица, которое могло означать что угодно: от раздражения до с трудом скрываемого любопытства. — Прекрати, — приказала она себе. — Ты взрослая женщина. Ты пришла за зельем. Ты получила зелье. Всё. Но внутренний голос, противный и до ужаса честный, нашёптывал другое: «Ты пришла не только за зельем. Ты хотела его увидеть». Она резко встала и занялась делами, чтобы отвлечься. Порез на руке — она действительно уронила склянку, когда распаковывала свои запасы, — был неглубоким, но неприятно саднил. Анни обработала его, нанесла заживляющую мазь, которую всегда держала при себе, и забинтовала запястье. Потом развела травяное успокоительное для Миртл в эфирной воде, как велел профессор, и оставила на столике в углу — утром передаст. Плакса Миртл. Бедная девочка-призрак. Застрявшая между мирами, вечно одинокая, вечно несчастная. Анни вдруг подумала, что профессор Снейп ничуть не удивился, когда она упомянула Миртл. Как будто лечить призраков было в порядке вещей. Как будто он сам знал, что такое одиночество. Она тряхнула головой. Нет. Не сейчас. Не думать о нём. Она разделась, натянула ночную рубашку — простую, белую, с кружевом на вороте, — и забралась под одеяло. Комнатка, которую ей выделила мадам Помфри, была маленькой, но уютной: кровать у стены, окно с видом на внутренний двор, старый дубовый комод и книжная полка над изголовьем. На тумбочке у кровати стояла фотография родителей — они махали ей с застывшего колдографического снимка, улыбаясь так, как улыбались только в её детстве. Анни повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стоял он. Его пальцы, когда он передавал ей флаконы — длинные, с выступающими костяшками, с лёгким желтоватым оттенком от постоянной работы с ингредиентами. Его голос — низкий, обволакивающий, даже когда он говорил резкости. И то, как он стоял в дверях, когда она уходила: будто хотел что-то сказать, но не сказал. — Ты влипла, Аннабель Уизерс, — прошептала она в подушку. — Ох, как ты влипла. И с этой мыслью, тревожной и тёплой одновременно, она наконец провалилась в сон.

***

Утро выдалось хлопотным. Мадам Помфри, пожилая, суровая, но добрая в глубине души, сразу загрузила Анни работой. Нужно было проверить запасы, переписать инвентарь (старый список явно не обновлялся с прошлого года), разобрать новые поступления из теплиц профессора Стебль и подготовить несколько стандартных зелий про запас. — И раз уж вы здесь, — добавила мадам Помфри, поправляя чепец, — будьте любезны, сходите в оранжерею. Мне нужны свежие листья бадьяна и немного флоббер-червей для успокоительного. Профессор Стебль обещала оставить их на дальнем стеллаже. — Конечно, — Анни кивнула, и в груди что-то ёкнуло. Оранжерея. Это было далеко от подземелий. Снейп вряд ли ходит в оранжереи. Снейп. Даже мысленно она уже перестала называть его «профессор». По крайней мере, в своей голове. Что было плохим знаком. Очень плохим. Она накинула мантию, взяла корзинку и вышла в коридор. Хогвартс утром был прекрасен: солнечный свет лился сквозь высокие стрельчатые окна, раскрашивая пол цветными пятнами, воздух пах камнем, старым деревом и едва уловимым волшебством. Где-то далеко слышалось пение портретов и ворчание Филча. Анни шла по коридору, сворачивая к лестнице, ведущей во двор, и чувствовала себя... как дома. Странно. Она не ожидала этого от мрачного замка, полного тайн. Оранжерея встретила её влажным теплом и густым запахом зелени. Высокие растения в горшках, магические цветы, извивающиеся лианы — всё это создавало ощущение, будто она попала в другой мир, подводный и светящийся. Анни уже нашла стеллаж с бадьяном и как раз осторожно срезала несколько листьев, когда услышала шаги. Тяжёлые. Мерные. Слишком знакомые. Она обернулась, и сердце совершило предательский кульбит. В дверях оранжереи стоял Северус Снейп. В чёрной мантии (той самой, что она подшила? нет, сегодня другая), с корзиной в одной руке и списком в другой. Его появление здесь было настолько неожиданным, что первые несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Профессор, — выдохнула Анни и тут же мысленно обругала себя за этот выдох. — Мисс Уизерс, — он склонил голову с тем же холодным достоинством. — Не ожидал встретить вас здесь. — Я могла бы сказать то же самое, — она выпрямилась, стараясь унять дурацкое сердцебиение. — Мадам Помфри попросила забрать ингредиенты. — Как предусмотрительно, — произнёс он, проходя к дальнему стеллажу. — Меня — тоже. Он имел в виду мадам Стебль, конечно. Они работали в тишине несколько минут: Анни собирала листья бадьяна, Снейп что-то искал на верхних полках, и его длинные пальцы скользили по корешкам растений с той же хирургической точностью, с какой он, наверное, варил зелья. Анни поймала себя на том, что смотрит на эти пальцы дольше, чем нужно, и поспешно отвела взгляд. — Как ваша рука? — вдруг спросил Снейп, не оборачиваясь. — Что? — Анни вздрогнула. — Вы порезались вчера, — он повернул голову ровно настолько, чтобы видеть её краем глаза. — Я заметил бинт. — А, это... — она машинально коснулась запястья. — Ничего серьёзного. Уже заживает. — Хорошо. Снова тишина. Но теперь она была другой — не неловкой, а какой-то натянутой, как струна перед тем, как её тронут. А потом это случилось. Они оба потянулись к одной и той же банке на среднем стеллаже. Его пальцы накрыли её ладонь — не нарочно, просто совпало. И оба замерли. Прикосновение было коротким, едва уловимым, но Анни почувствовала, как по коже от запястья до самого плеча пробежал электрический разряд. Не магический — хуже. Человеческий. Тёплый. Живой. Она отдёрнула руку первой. Снейп отдёрнул свою секундой позже. Теперь он смотрел на неё — и в его чёрных глазах мелькнуло что-то, чего она ещё не видела. Не раздражение. Не холод. Не привычный сарказм. А почти неуловимая растерянность. Словно он сам не понял, что произошло. — Простите, — сказала Анни и сама не узнала свой голос. Он звучал глуше, тише, мягче. — Я вас перебила? — Ничего, — ответил Снейп после крошечной паузы. — Вы первая. Она кивнула, взяла банку — кажется, с какими-то сушёными ягодами — и отошла. Сердце колотилось где-то в горле. Она отчаянно надеялась, что он не слышит этого стука. Он слышал? Вряд ли. Но он смотрел на неё как-то иначе, чем минуту назад. Словно только что заметил нечто, чего раньше не видел. — Мисс Уизерс, — произнёс он, и его голос был уже не ледяным, а... низким, обволакивающим, — вчера вы сказали мадам Помфри, что я избегаю осмотров. — Я? — она растерялась. — Я такого не говорила. — Значит, она выдумала, — уголок его губ едва заметно дрогнул. — Тем не менее, раз уж вы теперь мой... куратор, — он выплюнул это слово с брезгливой иронией, — я полагаю, вы захотите проверить моё магическое ядро. Анни смотрела на него, не веря своим ушам. Он сам предлагал осмотр? Тот самый человек, который три дня назад шипел на неё за каждую попытку прикоснуться к его руке? — Вы шутите? — вырвалось у неё. — Я никогда не шучу, мисс Уизерс. Она моргнула. Потом медленно, словно боясь спугнуть дикого зверя, достала из кармана диагностическую палочку. — Хорошо. Дайте руку. Он протянул ей левую руку. Ту, на которой темнела Метка. Анни заметила это и на мгновение замерла, но потом так же спокойно, как делала сотни раз в Мунго, прижала кончик палочки к его запястью. Её пальцы легли на его кожу — туда, где пульсировала жилка. Пульс был неровным. Учащённым. Она подняла глаза. Он смотрел прямо на неё. И в этом взгляде, чёрном и бездонном, Анни вдруг увидела не холод, не злость, не сарказм. А глубоко запрятанную уязвимость. Человека, который годами никому не позволял себя касаться. — Ваше ядро восстанавливается, — сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем она хотела. — Уже значительно лучше, чем в Мунго. Но вам всё ещё нужен покой. И сон. И, возможно, — она помедлила, — кто-то, кто будет напоминать вам об этом. Он убрал руку. Медленно, почти неохотно. — Вы, мисс Уизерс? — спросил он. — Если понадобится, — ответила Анни. — Я. И снова между ними повисла тишина. Густая, как воздух оранжереи, полная невысказанных слов и того самого электричества, которое пробежало между их пальцами. Первым тишину нарушил Снейп: — У вас что-то в волосах. — Что? — она поднесла руку к голове. — Вот здесь, — он указал на прядь у виска. — Лист бадьяна. Оранжерея сегодня щедра на сувениры. Анни залилась краской. Снова. Как вчера. Она попыталась нащупать лист, но он застрял где-то в прядях. — Позвольте, — коротко сказал Снейп, и прежде чем она успела ответить, его пальцы коснулись её волос. Легко. Почти невесомо. Он вытащил крошечный зелёный листик и протянул ей на ладони. — Держите. — Спасибо, — выдохнула Анни. Их пальцы снова соприкоснулись — на этот раз кончиками. Он почувствовал тепло её кожи. Она — холод его пальцев. И оба замерли на секунду дольше, чем следовало. Снейп отдёрнул руку первым. — Мне пора, — сказал он сухо, отступая на шаг. — Зелья сами себя не сварят. — Да, конечно, — Анни прижала листок к груди, совершенно не понимая, зачем. — Спасибо за осмотр. Он кивнул. И ушёл — быстрым шагом, чёрной тенью, растворяясь в зелени оранжереи. Анни осталась стоять посреди этого волшебного леса, прижимая дурацкий лист бадьяна к сердцу, и чувствовала, как внутри расцветает что-то тёплое, острое и совершенно нецелительское. Что-то, чему она не знала названия. Или боялась его произнести вслух.

***

Вечером, закончив все дела, Анни сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на высушенный лист бадьяна, который теперь лежал на тумбочке. Она не выбросила его. Зачем-то сохранила. Как напоминание. Как доказательство того, что это действительно случилось: его пальцы в её волосах, его глаза напротив её глаз, и та самая искра, которая пробежала между ними дважды. — Ты самая нелепая женщина в Британии, — сказала она своему отражению в окне. Отражение не спорило. Оно просто улыбалось.