Письма в пустоту

Миша вихрем влетел в свой кабинет, захлопнул дверь, повернул в ней ключ. Бросился к столу, рухнул на стул, уронил голову на руки. Октябрь 1941. Введено осадное положение. Недавно из резерва Северо-Западного фронта прибыла на оборону Москвы 312 стрелковая дивизия. Северо-Западного – того, что должен был, вместе с Ленинградским, оборонять Ленинград. Трясущимися руками Миша вынул стопку листов из стола, отвинтил крышку чернильницы, взял перьевую ручку, обмакнул в чернила и дрожащими пальцами вывел: «Сашенька!» Ручка замерла и вдруг посадила кляксу на самом «Саш...» Московский крупно вздрогнул. Глаза заслезились, он стиснул зубы. Ручка сама полетела по бумаге, торопясь, оставляя новые кляксы, сбиваясь. Почерк был корявый, но на это было плевать. Всё равно он не увидит, не узнает... Саша, Саша, Сашенька! Саша, знал бы ты, как я себя порой ненавижу! Разве эта война не моя вина, разве не я её допустил, разве не из-за меня ты! Тебя!.. Саша, знаешь, когда мне сообщили о Бадаевских складах, я кричал. Вокруг даже испугались, что я сошёл с ума. Но я им сказал, что это так, нервное. Смешно, да? Хочу кричать и сейчас. Саша, на мою оборону брошены силы твоих фронтов. Значит, из-за меня тебя взяли в кольцо? Саша, я их ненавижу! Но ещё больше я ненавижу себя! Саша, уже пали Калуга, Медынь, Боровск, Ржев! А у тебя совсем скоро зима, и её обещают холодной! Что я творю, Саша? Саша, я знаю, это я учил тебя не сдаваться и ты не сдашься, но господи, Саша, как же я боюсь за тебя, как бы я хотел лишь быть рядом, защитить тебя, спасти – но я рискую не спасти даже себя! Саша, Саша, Саша, Сашенька, любимый мой, хороший! Последние строки Миша дописывал уже сквозь капающие на бумагу слёзы. И без того скачущие буквы плыли, растекались, делали текст неразборчивым. Московский вдруг замер. – Да что я творю, правда? – сквозь зубы зло усмехнулся он. – Тряпка. Сволочь. С такой столицей страна не победит. Возьми себя в руки, размазня! Он стёр мокрые дорожки рукавом из колючей ткани. Отложил ручку. Закрыл крышку чернильницы. Взглянул на бумаги. Губы искривились в презрительной ухмылке. – Дрянь, – прошептал он. – Не смей. Не сметь. Нельзя давать слабину. Нельзя. Ленинград стоит. И будет стоять, чего бы ему это не стоило. Миша встал. Калуга, Медынь, Боровск, Ржев. Много раньше – Смоленск. С 15 октября сам на осадном положении. Как далеко зайдут эти сволочи? Доберутся ли до него? Неважно. Он лично готов взять винтовку и биться до последней капли крови. Выбивать им зубы. Ломать черепа. Рано или поздно добраться до тех, кто всё это начал. Сколько крови уже пролилось – а сколько ещё прольётся? Надо быть сильным. Чтобы запомнить. Чтобы вернуть. И чтобы ничего не простить. Взгляд снова зацепился за исписанную бумажку на столе. Московский протянул руку, чтобы схватить её, смять, разорвать на клочки. Но вместо этого взял брезгливо за край... и убрал в стол. «Будет позорным напоминанием о моей слабости», – мрачно подумал он. И он обращался в этой мерзости к Саше, взывал к нему, жаловался! Да как он только посмел! Кощунственно было даже помышлять о таком адресате своего крика! Что бы было, если бы Саша прочитал?! – Ни за что, – прорычал Миша. «Мы победим. Я тебя спасу. Верь и живи» – вот и всё, что на самом деле нужно было написать. Московский вдруг дёрнулся и торопливо полез в карман гимнастёрки. Неаккуратно сложенное письмо легло на ладонь. Знай, что я рядом и что мы справимся. Горло опять начало драть. Мишин взгляд зацепился внезапно за «я» и «мы» – они были на самых сгибах и начали стираться. Бережно, словно держа бесценную хрупкую святыню, которая может исчезнуть от неверного дуновения дыхания, Миша переложил записку на стол. Затем, подумав, достал папку с грифом «Совершенно секретно» и убрал её туда, осторожно придавив тяжёлым конвертом. Без неё у сердца будет тяжелее. Но нельзя допустить, чтобы она исчезла. Значит, потерпит. Справится. Следующее письмо в пустоту Михаил написал спустя полтора месяца.