Письма в пустоту

На улице щебечут птицы, сгущаются короткие апрельские сумерки. По городу витает терпкий запах молодых, ещё клейких свежих листочков кустов и деревьев. Совсем скоро этот запах сменится сладким, лёгким ароматом сирени. Но аромат этот не обрадует человека, который сидит в тёмной комнате в свете единственной зажжённой лампы и пишет, комкает лист, достаёт новый, снова пишет и снова комкает, потому что слова кажутся ему блёклыми, тусклыми. Мне кажется, я никогда тебя не любил так, как должен. Михаил Московский откидывается на спинку кресла и с тоской запрокидывает голову к потолку. Вот уже месяц с небольшим камень на душе превратился в эту тоску, сосущую сердце. Хотя нет – камень никуда не делся. Он стал лишь чуть легче, потому что в Москве – и в Ленинграде – и во всём Союзе – наступала весна. Долгожданное тепло и радостные по военным меркам новости – о том, что Ленинград пережил зиму, о том, что битва за Москву окончена, – мешались с горьким чувством вины за то, что... за всё. Прежде всего – за то, что до конца этого кошмара всё-таки было ещё очень далеко. И Миша об этом знал лучше кого бы то ни было. Строгий, спокойный, сдержанный круглые сутки, на всех встречах с главнокомандующим, с генералами, Московский рассуждал холодно и рационально, двигая по карте значки и линии. Стратегическое наступление, отступление, операция, резервы, снабжение, потери... это были большие и сложные шахматы, в которых каждый новый ход должен был быть рассчитан максимально трезво, чтобы решить, чем пожертвовать можно, а что можно (и должно!) уберечь. Но, когда случался хоть небольшой перерыв и Михаил оставался наедине со своими мыслями, к его горлу подступал ком, мешающий дышать. Это бывало редко – время было тяжёлое, занятое. Но всё-таки бывало. И сегодня выдался один из таких дней. Торопясь вечером через Александровский сад, Миша до того задумался, что не заметил, как его хлестнула по щеке далеко высунувшаяся на дорожку ветка сирени. Москва замер и изумлённо уставился на неё. Вся покрытая ярко-зелёными, уже изумрудными листами, ветвь укоризненно покачивала своей кистью с россыпью голубоватых почек на конце. Он поднял голову. Нежно-розовые закатные облака плыли по голубой эмали на север. На север... Сердце вдруг сжало с такой силой, что Московский скрежетнул зубами, стараясь не взвыть от боли, и бросился со всех ног вперёд, к себе. И вот – писал в попытке избыть эту боль тому, кто был её причиной и невозможным сейчас спасением. Мише не хотелось сегодня говорить о войне – она уже въелась под кожу, стала частью обыденности, словно так было всегда. Даже о том, что два дня назад окончилась битва за него, Москву, он не мог писать. Дело было совсем не в этом. Вернее, в этом, конечно, но в другом. Я закрываю глаза и вижу, как ты идёшь по Университетской набережной мимо сфинксов. Торопишься, чтобы успеть до развода мостов. Твоё слишком лёгкое по всем временам пальто развевается за спиной, но ты улыбаешься – тебе не холодно. Ты почти бежишь мимо своих светлых, золотистых шпилей, сияющих в голубоватой дымке белых ночей, мимо гранитных оград, мимо кованых мостов. Ты спешишь, потому что мы решили сбежать и гулять всю ночь по Летнему саду с белоснежными скульптурами, и я уже жду тебя у Лебяжьей канавки с огромным букетом сирени, купленным у хитрой старушки на рынке. Ты отругаешь меня за этот букет белой, розовой, пурпурно-синей сирени, но сам будешь до утра прятать лицо в пушистых соцветиях и выискивать цветки с пятью лепестками, чтобы поделить их надвое и съесть со мной вместе – три мне, два тебе, хотя я буду сопротивляться. Ты будешь смеяться, ты будешь сам как эта сирень, как эта белая летняя ночь, я опять, как много лет назад, буду восхищённо молчать и сжимать твою руку, надеясь, что ты поймёшь всё без слов... Я открываю глаза – и снова передо мной полутёмный пустой кабинет, в котором нет никого, кроме меня, и пахнет тяжёлыми документами и чернилами. Ах, Саша, какой я дурак, что ни разу в жизни не позвал тебя на такое свидание и не наговорил тебе безумных глупостей! Ты запомнил бы их наизусть и вспоминал сейчас, и помнил бы хотя бы так, что я тебя люблю! Московский в тоске смотрит на лист. Комкать уже не будет – всё равно лучше не напишет. Кощунственно об этом писать, но сейчас мне едва не тяжелее, чем зимой. Зимой мы никогда с тобой не были вместе постоянно. А вот весной... Весной тоже, если быть честным до конца. Как глупо. Ты был столицей, я снова стал столицей. У нас вечно с тобой дела, дела и дела без предела. Я только теперь понял, какая это глупость. У нас с тобой было столько не-свиданий из-за этих дел. И я никогда не думал, что мне будет так страшно от мыслей об этом. Сейчас у меня дел больше, чем когда бы то ни было. Но господи, Саша, если бы блокада была прорвана – разве не примчался бы я в тот же миг? Хоть на день, хоть на ночь! Знаю, что тебе не до меня, ты измождён, ты разрушен, ты всё равно голодаешь и мёрзнешь, и чертовски много надо будет сделать, чтобы тебя поставить на ноги... но я бы дышал твоим воздухом, я бы ходил по твоим улицам... я бы носил тебя на руках, Саша, – как давно я так не шутил над тобой? А теперь это даже шуткой не будет... Знаешь, эти письма – единственная моя отдушина. Только здесь я могу свободно говорить о том, чего не будет, потому что не может быть никогда – я спрашиваю, разве не приехал бы, но мы оба знаем, что «бы» лишнее... Ты скажешь, что не нужно травить душу, и будешь совершенно прав. Но мне ведь нужно и по-человечески стремиться к чему-то дорогому, любимому. У меня не каменное сердце, как думают многие. И пока город Москва строит планы о том, как отбить фрицев на севере и прогнать с юга, человек Миша хочет просто сказать, что всё закончилось, поцеловать Сашу. В губы, в щёки, в лоб, в пальцы... Мне кажется, я схожу с ума. Сегодня я видел чумазого мальчика, который бежал куда-то с букетом ландышей. Я тоже хочу быть этим мальчиком, Саш. Как мне не хватает твоего голоса, твоего взгляда, твоей почти незаметной улыбки. Да просто – твоего присутствия. Я пишу, как будто говорю с тобой, но это не ты, это твоя тень. А мне нужен ты живой, настоящий. Мой родной, хороший, умный Саша. Ты мог бы молча сердиться на меня за глупости, ты мог бы отрешённо смотреть в сторону – что угодно... лишь бы был рядом. А я даже молчания твоего в трубке услышать не могу. Разве можно так жить? Это не жизнь. Миша прикрыл глаза ладонью. Что-то он слышал о чудесном спецрейсе из Москвы в Ленинград, который как-то проскочил... может ли это быть правдой? Даже если может – нельзя было и думать о нём. Не ему, столице Союза и помощнику главнокомандующего. Саша, чудо моё, солнце моё, пусть весна и лето будут тёплыми, долгими, спокойными... так хочется добавить: «мирными»! Но это зависит от меня. Я сделаю всё. И даже больше. А когда всё это закончится, обязательно позову тебя на свидание. Даже если свидание будет в том, что ты будешь просто спать на моей груди. Безнадёжно влюблённый в тебя Московский дурак 25.IV.1942 Миша вытащил из стола папку, раскрыл её полностью. Бумага, исписанная его торопливым почерком. Письма, письма, письма... и ни одного ответа. Нет, есть один – пришедший задолго до первого не отправленного в Ленинград письма. Московский отодвинул свои листы в сторону. Вот она – блёклая, уже желтоватая маленькая записка. «Я» и «мы» уже почти не читаются, хотя Михаил Юрьевич не прикасался к ним с того октября. Резкая черта пролегла между светлых бровей. Миша кончиками пальцев подцепил записку, поднял её к лицу. Подумал. Прижал к губам и закрыл глаза. Сашина рука водила по этой бумаге карандашом. Может, касалась ладонью, сжимала пальцами, когда он складывал записку... можно ли это считать поцелуем? Post Scriptum. Смешно. Когда я мог и должен был писать тебе письма, я этого не делал. А теперь... теперь я понял, почему ты так разозлился на меня, когда я сказал, что сжёг твои письма. Ты не должен прочитать ни одно моё военное письмо. Нельзя. Они глупые, дурацкие и бессмысленные. Но... В глубине души мне хотелось бы думать, что ты их прочтёшь. И не хотелось бы одновременно. Дневник, обращённый к другому, а не к себе... что поделать, если ты всегда понимал меня лучше, чем я сам?