Глава 5
9 мая 2026 г., 08:21
... Ещё вчера я, как мальчишка, смеялся, кричал и плакал. Звонил, кому мог позвонить. Даже Уралову, представь? С ума сошёл, не иначе.
Ещё вчера я почти верил, что самое страшное уже позади, что теперь всё наладится, что скоро, очень скоро я увижу тебя.
А сейчас я сижу перед листом бумаги – и молчу. И не знаю, что сказать. Кровь стучит в ушах, я ничего не слышу, я оглох. А сказать надо... но что?
Я так долго и мучительно страдал по тебе, что должен был немедленно броситься на самолёт, в машину, своими ногами – как угодно, но к тебе. И я хочу это сделать. Никогда и ничего я, наверное, не хотел в минутной решимости так сильно и страстно. Даже страсть к победе и к отмщению побледнела перед этим желанием.
Так отчего я не бегу к тебе? Почему?
Мне так страшно от того, что любые мои слова будут звучат как оправдания. Ещё страшнее – от того, что слова эти не нужны. Ты меня поймёшь и без них. Ты не только не осудишь – ты скажешь, что иначе и нельзя было. Ты тоже был столицей – большую часть жизни. Ты и не ждёшь меня сейчас, ты знаешь, что это невозможно.
Как я ненавижу сейчас себя, как ненавижу я эту роль, Саша! Я к ней столько веков стремился, я принял её добровольно, я сделал свой выбор... и всё-таки бывают минуты, когда я хочу избавиться от этой ноши. Тяжела ты, шапка Мономаха! Какая ирония судьбы, скажи? Я ведь в душе тоже человек. И я люблю тебя, люблю нечеловечески сильно. Так почему не могу я сию же секунду оказаться рядом с тобой?!
Но я вынесу этот крест, как бы это ни звучало в этом кабинете. Эта тяжесть непосильна, но я её подниму. Поднимал и раньше, хоть раньше она и была меньше. Но и я был слабее. Сейчас я сильный. Страшный. Самому себе страшный.
Это всё ещё звучит как оправдание. Я не хочу, не имею права просить у тебя прощения – это не то, что можно прощать. Ты бы тоже выбрал страну, я знаю. Почему я тогда плачу, как в 41?
Я пытаюсь убедить себя, что мне нельзя и показаться перед тобой. Блокада прорвана, да. Но ты не освобождён. «Искра» ещё не пожар. Я не смогу спокойно спать до тех пор, пока ты не вздохнёшь полной грудью. Ты? Вся страна... но ты, Саша! Что я несу?..
Полгода назад я твердил, что мы скоро увидимся. Скоро... как скоро это скоро должно наступить? Сколько ещё сил уйдёт на то, чтобы уничтожить блокадное кольцо полностью, а не только разорвать? Сколько ещё писем в пустоту я напишу, сколько боли придётся тебе пережить прежде, чем я обниму тебя?
Не тебе я должен эти вопросы задавать, а себе и только себе. На меня вся надежда.
Господи, как страшно, Саша. Как много во мне человечески больного, что я должен отсекать каждый день.
Меня тронула сейчас шальная мысль, что я мог бы отправить тебе весь тот ворох глупых писем, что лежит у меня в столе над твоей единственной бесценной запиской. Но... нет. Не могу и этого. Эти письма слишком грубые и слишком отчаянные для твоих глаз. Ты заслуживаешь тепла и света, а не моего ужаса.
Если они всё-таки однажды попадут к тебе в руки, то не теперь. Быть может, я решусь их тебе отдать после твоего спасения. Может быть, после победы. А может (и лучше бы так) – никогда.
Но не раньше, чем я тебя увижу, сколько бы до этого ни прошло.
Жди меня, прошу. Я так нуждаюсь в том, чтобы ты меня ждал.
М.
28.I.1943
