Письма в пустоту

Саша отложил это письмо в сторону и отрешённо уставился в окно, за которым шумели машины. – Пап, – окликнул отца Денис, – это не последнее письмо, там ещё несколько... даже много. – Я знаю, дорогой. Мне нужно время. Торопиться некуда. Денис притих, обхватив колени. Сегодня он пришёл ровно в тот момент, когда Саша решил перечитать Мишины военные письма. «Я не вовремя?.. – Вовремя, останься, я заварю чай». И вот теперь Мурино, потихоньку заедая чай вареньем, наблюдал за тем, как Петербург трепетно достаёт пожелтевшие листки, как дрожат некоторые в его руках, как трогает его губы то улыбка, то горький изгиб... «Это те, что тебе привёз Мажор в марте 44? – Да». Саша всё безмолвно шевелил губами, повторяя, очевидно, какие-то слова. Да, это письмо было не последнее. Да, в 43 Миша написал ещё много писем, и даже ещё несколько – в 44, пусть они и были небольшие. Честно говоря, Саша помнил их все уже наизусть. Письмо, в котором Миша рассказывал об окончании битвы за Сталинград, письмо, в котором снова просил прощения, письмо, с которым отправил Саше новых «Двух капитанов», где бугрилась, словно от высохших мокрых пятен, страница о блокадной молитве женщины, не желавшей отдавать мужа смерти... книга эта тоже лежала здесь, на столе. Саша никогда не говорил Мише, что это правда. Но тот знал – поскольку страница эта была заложена блокадной лентой у старшего Романова... – Знаешь, пап... мне иногда хотелось забрать у тебя эти письма и сжечь. Петербург вздрогнул и перевёл взгляд на Мурино. – Почему? – тихо спросил он, догадываясь, что услышит в ответ. Денис смотрел на Сашу исподлобья. – Потому что тебе было очень больно их читать, – шёпотом ответил он. – Я видел, – пауза. – А ещё... иногда я ненавидел па... дядю Мишу, – он прикусил губу. – Честно говоря, я и сейчас к тебе шёл, чтобы сказать, что... что... пап... разве он... ты... Саша встал, обошёл стол, оказавшись рядом с Денисом, и обнял его за плечи. Тот прижался щекой к животу отца и глухо скрежетнул зубами. – В 44 мне было больно потому, что мы все измучились, – тихо начал Саша, – тебе тоже было больно находиться рядом со мной, а мне – смотреть на тебя. Нам обоим – больно видеть, что стало с тётей Соней, дядей Петей, дядей Костей... всей Ленобластью. Но ни ты, ни я, ни они – никто из нас не променял бы этого горького счастья на затворничество. И я любил эти письма тогда, потому что через них Миша был рядом. – Почему он не был рядом по-настоящему? – процедил Денис. – Он не мог. – Мог, он всё может. Всегда может! Он столица! Он всесильный!.. – Не мог, – твёрдо оборвал его Саша. – Именно потому, что он столица. И он не всесилен. Столице порой приходится принимать жестокие решения. Я это знаю. Поверь. Не вини его. Он сделал всё, что мог. Если бы это было не так, мир бы не наступил. Тишина. – Ты его всегда защищаешь, – пробормотал Денис. – Даже когда он этого не достоин. Даже сейчас ты его оправдываешь. – Я не оправдываю, милый, – Саша положил ладонь на его макушку. – Я просто... очень его понимаю. – Слишком. – Может быть. – Так нельзя. – Почему? – Потому что иногда он этого не заслуживает. Ведь ты его и сейчас простил за ветеранов – правда? Саша прикусил губу. Какой же Денис всё-таки в душе ранимый и чуткий ребёнок. А ведь никогда не покажет так просто! – Простил, – глухо резюмировал младший Романов. – И почему? Что он тебе сказал – что это не его воля? Что ему тоже это не нравится? Что он попытается это исправить? Саша подавленно молчал. – Ну почему, почему ты ему веришь, папа?! – прохрипел Денис, вцепившись в Сашину рубашку. – Даже если это всё правда – какая разница?! Почему ты его прощаешь?! – А почему ты простил меня за девяностые? – спросил вдруг Саша. Денис даже воздухом поперхнулся: – Это... другое! – Нет, родной мой, – Александр Петрович ерошил его стоящие торчком волосы. – Это то же самое. – Дядя Миша тебя предавал страшнее! – А я предал сына. Что может быть страшнее? Но сын меня простил. Снова повисла тяжёлая, давящая тишина. Денис как сквозь туман смотрел на стопку листов, исписанных неровным почерком – где-то в кляксах, где-то в пятнах. Он почти ненавидел Московского в этот момент, хотя и чувствовал, что отец прав. – Знаешь... – Саша сжал губы. – За те десять лет с начала войны я ему написал всего два письма. Денис растерянно вскинул голову: – Как так? Ведь после блокады ты с ним постоянно общался! – Да, – Саша кивнул. – Но это были звонки или телеграммы. А письма всего два – в 41... и в 52. Лицо Мурино скривилось: – Этого я и тебе простить не могу до сих пор, – прошептал он. – Как ты мог его простить после того... самого? Саша прикрыл веки.