Моя маленькая дрянь

Кухня была относительно небольшой. Скромные полочки вжались друг в друга. Холодильник, пустой, гордо стоит у стенки. Посреди кривой столик, у которого самодельная ножка больше, чем другие три. На этой стороне никто сейчас не сидит, поэтому это не имеет значения. Эдвард уселся с краю стола, упираясь спиной опять во что-то выпуклое и неприятное. Спинки этих стульев будто взяты с комнаты пыток. Генри хозяйски расхаживает в поиске пакетиков чая. Чайник на плите напряженно шумит в унисон открывающимся полкам.          Эдвард тяжело выдохнул. Руки немного дрожали после сложной работы. Минутами ранее он попросил обезболивающее для дурной головы. Он положил ее на липковатый стол, наблюдая за коллегой. Тот уже менее радостно таскается с двумя кружками. Добавляет сахар, в одну кружку кидает жирные дольки лимона, другую разбавляет молоком.          Кружки не без потерь в виде капель чая ставятся на стол, прям перед носом врача. Генри не стремится сесть рядом; ищет в полках, что можно намазать на хлеб. Когда тот один, он может намазать мед или обычное масло, но у товарища страшная аллергия. Не найдя ничего подходящего ни себе, ни ему, Генри заглядывает под полки. Там лежит кулек с конфетами. Мужчина кое-как выудил пакетик из-под пыльных посудин, поднимая того выше собственной головы. Эдвард, наблюдая за ним, разочарованно мотает головой. Генри, игнорируя неприветливое поведение, кладет конфеты посреди стола. Целлофан липнет к скатерти. Доктор запястьем прилипает к пакету. От нелепости ситуации оба хихикают, и хозяин помогает выпутаться, достает из пакета конфет, наверное, десять, кидая их на стол. И только тогда он смог наконец сесть.          Их трапеза была  тихой. Слабый звук жевания и серпанья чая сводил с ума, поэтому Эдвард решил начать очередной диалог:           –  Что будешь делать со зверем?           – Пока не знаю… – неуверенно отвечает Генри.           – Продавай. Может, в цирк возьмут.           – Я не хочу,  – мужчина обиженно отпивает чай.          – Я тебя иногда не понимаю, – резко начал Эдвард, откидываясь на спинку стула, – у тебя нет денег. Ел ты, может, дня три назад нормально. Друга угостить нечем. А ты тратишь последние средства на лечение монстра, который, возможно, даже не выживет.          Немного подумав, Генри отвечает:          – Старческий маразм, наверное… – они оба снова смеются, а мужчина продолжает: – я коплю на лучшую жизнь.          – Ты идиот, по-моему. У тебя в распоряжении целый отель. Ты можешь повысить цены, начать что-то внутри продавать. В конце концов закрыть на время свое шоу. Сколько ты в прошлый раз на него потратил? Три двести? Ты зарабатываешь всего восемь долларов в час и не можешь потянуть базовые желания, о каких хотелках идет речь?          –  Не буду я ничего закрывать. Я ради этого шоу живу. А цены и так поднял, и продаю внутри отеля всякое… Просто поставки сюда дорого стоят, – легкая пауза, – Вообще у меня есть тридцать тысяч.          Эдвард от такого заявления давится чаем, проливая жидкость на футболку.          – Врешь.          – А вот и нет! Думаешь, как я с тобой расплатился?          – То есть ты, – мужчина говорит неуверенно, но с наигранной злобой, – имеешь в кармане тридцатку и не можешь меня чем-то более стоящим накормить? – он вздыхает и кричит: – Вот еврей!          – Я  у тебя потом еще сотку выпрошу. Чтобы дома нормально чай попить, ублюдок.          Ребята смеялись странно. Обоим было как-то глубоко внутри не весело. Возможно, из-за сильной усталости или скорой разлуки. Если у Эдварда была жена, то Генри был один. Точнее, со своей жадностью и бедностью, но с ними не разговоришься. Врачу было неловко требовать обещаемые деньги. Хочется, конечно, получить за работу свои копейки, да только стыдно просить. Генри, на радость, был очень весел, делал вид, что все в порядке. Он слепо верил, что все еще впереди и что является финансово грамотным человеком.          Коллеги закончили перекус. В операционной, где врач оставил свои вещи, часы показывали четверть третьего. Эдвард натягивает на плечи поверх халата черное пальто. На улице в такое время сильно холодает и понятно, что ему это не поможет.          – Я приеду на новый год. Может со своей женой, – обещает доктор, проверяя купюры. Те пахли как-то неприятно, но были настоящими. В его руках стопкой лежали пятьсот долларов.          Генри, пока товарищ молчал, неотрывно смотрел на монстра. За полтора часа немного изменилась поза пациента. Грудная клетка, закрытая простыней, заметно двигается. Заметив интерес мужчины к телу, Эдвард протараторил:          – Думаю, все шансы есть. Жизненно важные органы не были задеты, и ты пришел практически вовремя, – мужчина чешет затылок, – Лечение, конечно, будет долгим и болезненным, но уверен, что она и ты справитесь.          Генри устало кивает. Его практически насильно выводят из комнаты прямиком в холодный двор отеля. Друзья стоят у парковки. Стоит одна одинокая машина врача. Пока та греется, они курят. Дым исходит изо рта и без участия никотиновой скрутки. Губы горят, а пальцы греются об теплую трубочку. Генри стоит в легкой кофте, закаленный, и удивленно смотрит на свой отель. Здание угрожающе перекрывало луну и будто нависало. Оно выглядело более жутким, чем себе представлял хост. Он отворачивается от своего дома, вновь обращая внимание на друга. Эдвард курил нервно, потому и быстро; дорога в тишине да тьме его по-настоящему пугала. Мог бы он переночевать и с утра поехать к детям и жене, если не шестичасовой путь. Врач обещал семье приехать к утру, дабы те не переживали.          Генри, видя фобию темноты, не раз предлагал поспать у него. В его комнате, на большой удобной кровати, а сам Генри планировал провести ночь с монстром. У Эдварда свои причуды, и из-за них повлиять на мужчину было невозможно. Нужно было перетерпеть беспокойство и стыд, а к шести утра уже будет рассвет. С такими мыслями врач уселся в машину, перед этим также беспокойно пожав руку коллеге.          Мужчина проследил, чтобы друг без причуд и травм выехал из паковки и ринулся на высокой скорости к главной дороге, минуя кочки и неровности заброшенной дороги. Еще минут пять он стоял на улице, пока кончики пальцев не посинели. Хотелось курить теперь не только из-за образовавшейся зависимости, а еще и из-за сигаретного тепла. Но Генри любит и умеет идти против себя, поэтому вместо еще одной скруточки он заходит вовнутрь отеля. Внутри не курят.          Отель был родным, и, несмотря на хреновое отопление, было тепло. Коридоры комнат, когда Генри преодолел первую лестницу, стали сужаться. Комнаты гостей закрыты. Старая привычка дергать каждую попавшую на глаза ручку двери вернулась с голодом. Все какие-то больные и голодные, готовые убивать и воровать. Жесткая рука требовательно надавливает на каждую дверь, пока одна из них не открывается.          На кровати лежит женщина. Большая и неухоженная, укрытая одеялом. Она громко сопит и говорит что-то себе под нос. Генри входит в комнату, хозяйски изучая ее вещи. Лезть далеко и глубоко он не хотел – в комнате неприятно пахло дешевыми духами. На тумбочке лежала пачка крекеров, продающаяся в буфете. Мужчина смотрит на желтую вскрытую упаковку. Он берет все, оставляя только пестрый шуршащий фантик. Не желая больше оставаться здесь, выходит. У него в кармане связка ключей от всех комнат, одним из которых он заботливо закрывает дверь.          Несмотря на полную власть над всеми комнатами, Генри имеет права обчистить только те, которые не были закрыты. И даже если за ночь будет открыта только одна комната, на большее он не пойдет. Сегодня как раз ночь была неудачной. Генри, заваривая на кухне очередную за день чашку чая, будет давиться булочками из 202 и крекерами из 209. Чувство вины покинуло тело старика еще очень давно. Эти люди все равно умрут, а так хотя бы он поест. Смотря на эти крекеры, мужчина чувствовал себя диким. Как будто зверь, что цепляется за любую крошку, дабы не сдохнуть. В монстре, которого он перехватил у того мужика, он видел самого себя, посему ужасно стремился помочь.