Моя маленькая дрянь

Ночь была беспокойной. Дождь с громом шли с легкими остановками, будто уставали. Лес рядом методично раскачивался под давлением ветра. Генри наблюдал за этим всю ночь. Сегодня, как он и обещал, не спал. И наблюдал даже не со своей комнаты, а с операционной – за зверем нужен был надзор. Но если быть честным, это было глупо. Монстр то и дело только могла переворачиваться в глубоком сне, рычать и сопеть. Мужчина, смотря за этим, улыбался. Гримаса женщины со временем изменилась; ранее, после конца операции, та выглядела отдохнувшей и будто счастливой. Чем больше она спала, тем более она выглядела расстроенной и злой. Генри, дабы выявить причину недовольства, подошел ближе.          Мягкие волосы закрывали половину лица. Старик только тогда понял, что волосы не были мокрыми изначально, даже когда они были у причала. Но они были грязные – в песке, земле, траве и крови – и запутанные. Правая рука надзирателя очень осторожно касается светлых локонов. Прядь за прядью он высвобождает лицо. В моменте нежности, улыбаясь, тыльная сторона ладони гладит худую щеку, на которой остался синяк. Пальцы сползают на ухо – на нем были проколы в трех местах. Большие пальцы гладят хрящик и мочку, лаская чувствительную кожу. Скользя точно по правилам, пальцы проходятся по острым скулам, доходят до подбородка. У монстра идеальный профиль лица и практически идеальные зубы, как помнит врач. Большим пальцем он случайно касается губ. Те были белыми, но немного пухлыми, что присуще девушкам.          Генри склоняется еще ниже. Ему кажется эта морда милой и молодой, несмотря на еле заметные морщины. Милой до того момента, пока чудище не откроет широкие страшные глаза. Нечеловеческие зеленые фонарики горят ярче любой лампы, а зрачки, упирающиеся в зрачки маньяка, с каждой секундой становятся все шире. С этого момента глаза не смыкались ни на секунду, и в них отражался напуганный силуэт. С грубым криком экспериментатор отскакивает от койки.          Это были самые страшные за 60 лет жизни Генри гляделки. Монстр не моргал вообще, пялясь откровенно, занюхивая душу. Мужчина моргать боялся, боялся упустить что-то и пожалеть. Во время игры он медленно подходил обратно. Периферическим зрением врач увидел движение щупалец. Одно из передних здоровых конечностей агрессивно билось об кушетку. Это напоминало спящего кота, с хвостом которого играется  ребенок. Так же агрессивно, бойко и уверенно щупальце ударялось об койку, создавая мелкую дрожь. Генри потерянно смотрел на конечность. Пока он потерял бдительность, монстр привстает на локте, упираясь коленями в рваную кушетку. Она практически встала на четвереньки, но сильная дрожь в тонких конечностях выдавала слабость, которую та проигнорировала. И зря, ведь, пытаясь напасть на человека, монстр болезненно упала, одернутая веревками. Связанные руки и ноги, о которых они оба забыли, помешали. Пациент неловко ложится обратно и даже упавшей на пол тканью прикрывает тело. Генри на время завис в одной неестественной позе. От испуга икает и гневно заглядывает под ткань. Под ней лицо женщины серьезно исказилось в болезненной гримасе. Резко все поменялось местами, ведь монстр, понимая, что действительно в этой ситуации беззащитна, решила надавить на Генри с другой стороны. Она уже ни о чем не думала, надеясь, что ее просто не сварят на ужин чьей-то богатой семье.  И боль уж тем более сводила с толку, поэтому женщина была не в силах прийти в себя. Она стыдливо хочет спрятаться от озлобленного взгляда. В ответ, снова стараясь защитить себя, она признается честно:          – Мне больно.          Генри зависает снова. Услышать легкий голосок было настолько неожиданно, что икнул в этот раз он еще громче и сильнее, перемалывая гнев в страх и жалость. Ему на миг стало страшно и непонятно, что делать. Оборачивается на тумбочку, видя таблетки, мази и ампулы. Все это – снотворное, обезболивающее и успокоительное. Эдвард дал рекомендации и лекарства со словами: «если твоя бабайка плохо себя будет вести –  коли и мажь – ей больно. Если ночью пугает –  таблетки».          Трясущиеся руки распаковывают новую иглу. Пустой голый шприц уже ждет на столике. Генри ловко вставляет иглу и вскрывает ампулу. Набрать лекарство было несложно. Главной сложностью было объяснить монстру, что ей не следует двигаться, дабы не насыщать организм бесполезной сталью. Но пока одним движением Генри срывает с тела защищающую ткань, оголяя монстра.          – Где болит? – осторожно спрашивает псевдоврач, держа в правой руке небольшой шприц.          – Живот и плечо.          Тяжело вздохнув, Генри взял с того же столика ватный диск, утонувший в нескольких каплях спирта. После себя спрессованная ватка оставляет холодный мокрый след. Игла практически полностью проникает в кожу, где была влажная отметина. По всей площади живота и грудной клетки он точечно прошелся, оставляя небольшие следы.          Тело покрыл тонкий слой спирта. Маленькие красные точечки постепенно опухали и краснели, будто смущаясь. Точки, образовывающие некое созвездие на теле жертвы, скромно прятались рядом с глубокими швами. Черные нитки впились в ранее вспоротую кожу, стараясь закрыть лишние неестественные дырки. Швы аккуратны, словно операцию проводила швея с многолетним стажем. Линии были рваными и лихими, неожиданными и какими-то пугающими, будто это татуировки неадекватного пациента псих. лечебницы или это змеи, что приняли в свое гнездо незваного гостя.          Псевдоврача тошнит. Он гордился своей работой, но это скорее вызывает отвращение; кожа сделалась пухлой и практически синей. Вокруг линий царапины и ранки, зеленые синяки от постоянных грубых ударов. Сам монстр выглядел тошнотворно жалко и без участия швейных уродств. Лицо практически не пострадало, не учитывая мелкие ссадины, которые заживут через несколько дней.          У маньяка кружится голова. Свободная от инструментов ладонь хватается за пульсирующий висок. Монстр на кушетке с таким же недоверием смотрит вверх, на лицо человека. Несвязанная нога сгибается в колене и старательно прижимается к телу. Непривязанная рука прижимает щупальце к телу так, чтобы на кушетке стало немного больше свободного пространства. Без слов – удара щупальцем по кушетке было достаточно – Генри садится на приготовленное место.          За этим не последовало диалога. Тишину прерывали неугомонные часы, показывающие начинающее утро. Мужчина отвернулся за тем, чтобы осмотреть комнату снова. Одна из рук закрыла тонкий живот, что тоже своим негромким урчанием портил гладь да тишь Божью. Было ужасно неловко.          – Есть хочешь? – Генри таращится на монстра. Существо не проявляет никакого интереса, только также тупо таращится. Через время она скудно кивает.          Мужчина резко опомнился. Он отрывает руку от живота и тянется в глубокий длинный карман, из которого выуживает небольшой тюбик мази. На нем нет ничего из того, что может характеризовать его содержимое и для чего оно. Только чуйка дала знать, что это очередное лекарство. Было непонятно, как оно связано с едой. Мужчина объясняет без просьб:          – Нужно обработать мазью некоторые участки. Мазь не сильно поможет, но немного ускорит заживление. Это быстро, – видя в ответ угрюмое показушное различие, тот продолжил: – а потом поедим. Хорошо?          У монстра не было выбора. Поэтому тяжелая голова, когда наступила тишина после монолога, одобрительно кивнула.          Мазь, в отличие от спирта, была теплой. Ее густой мокрый слой покрыл раненные участки, а последнюю каплю Генри «повесил» на кончик монстра существу, пока та внимательно следила за действиями врача. Вещества там на один мазок, но остался небольшой жирный след, который потом вытек по носогубной складке к губам. Лицо снова сделалось кривым, в этот раз от горькости лекарства, которое, впрочем, не должно было попадать в рот. Генри, изначально устроивший шалость, смеется. Монстр вжимает голову в плечи, обозлившись на подобное непрофессиональное поведение. Пока она бесилась,  конечности отвязали, и Генри взял беса на руки. Кушетка махом отлетела точным пинком, освобождая путь из операционной.          Генри было не тяжело нести монстра, что от страха вжалась в грудь старика. Сердце у него было громким и беспокойным, что до конца утихомирило существо на руках. Спать уже не хотелось, но и не было причин действовать, помимо сильно поднявшегося настроения после прекращения боли. Дорога в непонятное место была долгой и нудной, ведь мужчина шел очень осторожно и с тем медленно. Щека девушки отлипает от мужской футболки, чтобы затем посмотреть наверх.          Черные потолки, где плесень легла на поверхность жирными пятнами, пугали. Яркие фонарики смотрят на лицо своего Христа; то было худым и уставшим. Волосы у мужчины глубоко седые, не считая редкие локоны темных волос. Сами по себе, для старика, выглядели они густо и объемно, но были запутаны до невозможности. Монстру это напоминало героя детских сказок, олицетворяющего природное явление, что представляется смешным, диким и немного глупым. Единственное, что отличало Генри от Лешего – у первого волосы были хотя бы чистыми.          Подбородок и скулы небритые, но это не критично. Монстр, просовывая сквозь ткань, которой она была накрыта, руку, проходится уцелевшими пальцами по подбородку, уходя аж к выпирающему кадыку. Она чувствует, как горло от испуга дергается и дрожит, когда мужчина старается что-то произнести.          На радость обладателю шеи, рука скоро устала и вернулась в изначальное положение, оставляя кожу в покое. Но зато за это время они настигли нужной, по мнению Генри, комнаты. Внутри было практически пусто; стояла одна кровать. Простыни были кристально белые, особенно, если сравнивать с теми же желто-черными потолками. Беса кладут на мягкую поверхность, которая сильно проминается под весом монстра. Женщина, когда встала, точнее, села, хотела было извиниться, что находится на подготовленной чистой постели в уличной одежде, но тут же вспомнила, что вовсе была без одежды, и единственное, что прикрывало ее худощавое тельце – так это выданная еще ночью простыня.          Генри, видя, что ситуация с одеждой (монстр неловко и, даже немного краснея, осматривает свое тело) смущает абонентку, успокаивает:          – Я отойду минут на двадцать, поищу что-то из еды и найду на первое время из своего одежду, – он хотел было добавить: «Уж прости, не планировал заводить себе монстров», но прикусил язык.          Монстр кивает снова без слов или звуков. Не дала ей звучать скрипучая дверь, которая скрыла доброго мужчину.          Пока нет надобности вести себя как скромная дама, женщина осторожно залезает под одеяло, чувствуя чистую прохладу голой спиной. Пожелтевшая ткань, даже красная в некоторых местах, снова падает на пол. Тяжелая голова тонет в подушке, расслабляя шею. У нее есть двадцать минут, чтобы прийти в себя, вспомнить и что-то придумать.          Ночь была страшная. Она вспоминает это так, будто прошло очень давно, будто детское воспоминание. Вода разбушевалась так, что любая попытка оказаться на суше была неудачной. Монстр врезалась в землю, песок и даже камни, расшибая и так раненный живот. Боль была приглушена испугом задохнуться или утонуть, поэтому монстра эти удары не смущали. В густой темноте она потеряла ориентиры, в воде захлебывались берега леса. Это чувство, когда ты так близко с спасению, но ничего не выходит сделать далее, стало незабываемым кошмаром, сжирающим внутри. Будто стекло, стоящее перед дверью. Любая попытка избавиться от стекла голыми руками может быть опасна или даже смертельна, но под давлением отчаянья и инстинктов осколки не страшны.          Монстр помнит, как отчаянно ударилась в пирс, но за этим очередного жесткого удара не последовало; что-то смягчило удар и значительно замедлило скорость. Тело запуталось в рыболовной сетке. Еще тогда она не думала, что эта сетка чья-та, посему не торопилась вырваться. Тонкие ручки осторожно выскальзывают из-под веревок, щупальца игриво играются с приятным на ощупь материалом. Она не в первый раз попадается в сети в таких ситуациях, но тогда впервые ее кто-то потащил на воздух.          Паника взмыла быстрее, чем руки человека достали ее из воды, жестоко кинув на траву. Перед монстром открылась широко стоящая фигура, нависающая над ней. Луна освещала удивленное лицо, с подчеркнутыми широкими глазами. В руках отражал лунный свет наконечник острого копья. Монстр крепко вжалась в землю, стараясь не провоцировать маньяка, вжимаясь в липкую почву, и ей казалось, что это помогает. Девушка улыбается в ответ немного отошедшему человеку. Рука в ответ на улыбку замахнулась, рассекая тонкую кожу прижатого к позвонкам живота. Лезвие было холодным и даже немного щекотным, до того как кончик не пощекотал внутренние органы. Силы хватило лишь на рассечения кожи и пары защитных слоев, чего было недостаточно. Боль была невыносимой. Хрупкая дама с манерами превратилась в жалобное животное, чей крик разбудил зверье рядом.          За животом пошло плечо, пачкая теплой липкой кровью шею и скулы. Что-то внутри хрустнуло, и очередная волна боли накатила со страшной силой. В глазах, мокрых и напуганных, шли черточки и спирали, а черный лес стал цветным. В голове проносятся лучшие воспоминания в жизни, пока с хрустом копье не выходит из лоскутов сырого мяса. Брызги разлетались и смешивались со слезами.          Вместе с кожей рвалась и одежда. Легкое голубое платье до колен, в котором много прозрачностей у конца. Бархатная ткань, шероховатая и чешущаяся, красиво развивалась в воде, а ворот из такой ткани напоминал скругленную звезду. Из толстой темно-синей ленты сделали пояс, обвивающий талию. Если приглядеться, лента была узорчатой, а бока обработали чем-то золотым. На левом боку широкий бант небольших объемов. Руки совсем не были прикрыты, также как и колени. Дабы не увеличивать размер и так широкого таза (из-за щупалец), подол платья был ужасно тонким. Уже на ляжках, исключая щупальца, начался слой тонкой ткани, которым и закончилась одежда.          Это было ее любимое платье. Моментами, из-за качества ткани, оно было ужасно неудобным и холодным, но девушке оно нравилось. Его лоскуты разрывали руками, не жалея пальцы. Водонепроницаемая ткань впитывала кровь, прилегая к телу. В открытые раны попадали нитки и рваные куски. Чесались сломанные кости плеч и рук. Блестели кишки и волшебная пыль попадала в глаза.          Лезвие копья рассекло руку в двух местах, когда другая практически не пострадала. Щупальца отчаянно обвивали ноги маньяка, стараясь сбить того на землю, но оружие несколькими движениями отрезало от щупальца кончик. Всего пару сантиметров, и девушка понимала, что они вырастут обратно (если, конечно, выживет). Конечный удар должен был пройти по лицу, когда монстр увидела в стали свое отражение. Было больно, когда тяжелое копье упало на тело, а наконечник впивается в подбородок, охлаждая замызганный кадык. Мокрая от крови деревяшка болезненно ударила по ногам и животу, выплескивая образовавшийся булькающий суп, варящийся в животе. И без того было невыносимо и страшно. Совершенно не волновало, куда мужик делся, в голове была одна мысль: нужно как можно скорее слинять.          Монстр пыталась сдвинуться, но веревка душила, а копье качественно придавило ее тело к земле. Пока чья-то рука сверху, не появляясь на глаза, убрала оружие. Нож, более тонкий и маленький, разрезал веревку и высвободил тряпичное выпотрошенное тельце. Хватка была иной, но такой же жесткой и безразличной. Монстру не нравилось быть зависимой и «чьей-то», поэтому живая рука впилась в широкое плечо человека. В след на действие побагровела щека от пощечины. Легкой и дурной, будто сделали ее непослушному ребенку, но этого было достаточно, чтобы успокоить измученное существо.          А далее – рев мотоцикла, крики и очень яркий свет…          От кошмара девушку будит Генри, державший в руках поднос с едой. Держит тарелки он слишком высоко, чтобы взглянуть на содержание. Монстр встает, прикрываясь одеялом. К телу потихоньку начали приходить чувства. На освободившееся место старик ставит поднос. Внутри глубокой тарелки – больно густой суп с лапшой и крупными кусками куриного мяса. Рядом лежит ломтик белого хлеба. Девушка хотела было поставить свой поднос перед собой, но ее одернули: ‎         – Оденься сначала, – мужчина кинул на монстра пару вариантов из одежды, где в основном были длинные старые футболки. Их длины было достаточно, чтобы закрыть часть щупалец, но она, как ни старайся, не дойдет до колен.          Красная футболка с надписью «Merry Christmas» прикрывала голое тело. Широкая, моментами грязная, с черными размашистыми пятнами и потрескавшимися буквами. Цвет был менее ярким, чем... шесть лет назад, как написали на колючей этикетке одежды. Пахла ткань въевшимся мужским парфюмом, каким до сих пор пахла нынешняя футболка доктора. ‎Это был самый лучший вариант из всех остальных. Самый удобный и приятный материал. Девушка не знает сравнения этому приятному материалу со сладким запахом. Она смотрит на сутулого хозяина футболки, посмотревший в ответ.          Генри удобно уселся рядом в привычной одежде. Его никогда не интересовала чистота пастельного, поэтому разрешения он не спрашивал. На девушку он смотрел неловко, сдерживая улыбку укусами щеки. Весь вид Генри отражал его доброжелательность и солнечность по отношению к сидящей рядом даме. Он был в предвкушении еды и знакомства. Самый податливый маньяк в жизни этой девушки, который своей застенчивостью располагал к себе. Поняв, что бояться здесь нечего, они оба быстро расслабились, особенно его гостья:          – Можно? – монстр левой рукой притягивает к себе Генри, используя упругий воротник футболки. За тканью потянулось и тело, минуя расстояние.          Что именно Генри должен был разрешить, он не понял до конца, но она не ждала даже минимального кивка перед тем, как положить голову на плечо. В нос резко ударяется неописуемый запах свежести и уже знакомого парфюма. Теплая шея, постоянно дергающаяся из-за глотания, притягивает монстра. Рука впивается в лохматые волосы, и тонкие пальчики запутываются внутри. Она вдыхает запах и живое тепло ртом и носом одновременно, легко и  удовлетворенно выдыхая, издавая тихий стон. Человеческому слуху не понять этого звука, зато чувствительная кожа впитывает полностью.          Крепкие руки задрожали под великой силой женского внимания, которое было до безумия глупым. Она, как и Генри, в полном одиночестве, совсем потеряла способность общаться и адекватно (по меркам кого-то) взаимодействовать не то что с противоположным полом, а с другими представителями своего вида. Генри сам не до конца понимал, насколько это адекватно и нужно ли дозволять незнакомой, немытой (!!!) женщине стонать в свою чистую (!!!) шею.          Для конца мысли осталось совсем немного (будто Генри вообще начинал размышление), а пока монстр продолжала вдыхать теплую кожу. Сухие пухлые губы касаются запотевшей из-за активного дыхания шеи. Не в пошлом поцелуе или нежном намеке... Скорее не хватало пространства или запах уже начал сливаться и развиваться, теряя сладкие нотки.          – Я Фелиция, – губы еле двигаются, поэтому голос вновь неразборчив.          Генри с трудом разобрал слоги, концентрируясь не то на ощущениях, не то на собственных мыслях.          После неформального представления Фелиция отлипает от теплого тела, принимая обычное положение. В отличие от нее, Генри сидел подобно солдатику – ровно и точно под углом в девяносто градусов. Взгляд такой же пустой и совершенно спокойный, будто совсем ничего не произошло, хотя уши, спрятанные за не расчесанными локонами ужасно красные, будто их облили краской. Розовые щеки, грудная клетка шла ходуном, что для старого сердца было опасно.          – А я Генри… Генри Спэнсер, – глубокий голос сделался поверхностным и скованным, как и, собственно, поза маньяка.          Фелиция смущенно хмыкает, будто ей самой было стыдно. Маньяк, зачесывая волосы назад непонятно шипит:          – Это еще вполне адекватная реакция, – мужчина прикрывает горящие уши, –  и вообще ешь. Суп стынет.          Монстр лестно улыбается, пожимая плечами. Она снова повернулась к тарелке, содержимое которой возбуждало сильнее, чем фигура Генри Спэнсера. Поднос сел на колени, а ложка сжалась в живой руке. Она была не ведущей (левой), поэтому прибор, полный бульона, дрожит. Жирные капли супа плескаются и падают вокруг, загрязняя белье. Фелиция поднимает неловкий взгляд на маньяка, тяжело вздыхавшего в тот момент. Он, подождав еще немного, посмотрев на ряд неудачных попыток, выхватывает ложку из дрожащей руки. – Меня пугают полностью праворукие монстры, – в голове слышится раздражение, хотя псевдо врач понимает, что скорее всего мелкая моторика и даже минимальное держание ложки может стать сложным испытанием для пациентки на это время.          Больше не произнося ничего, Генри четвертует картошку, набирая в неширокую ложку немного супа. Рука у того все еще немного дрожит после близкого неожиданного контакта, но та была намного крепче ручонки монстра. Первая ложка супа в сопровождении Спэнсера отправилась в голодный рот без происшествий, из-за чего последовала вторая и третья порции с легкими перерывами. Этот кружок был ужасно неловок им обоим, особенно, когда каждый пытался взять ситуацию в свои руки, но становилось только хуже.          После шестой ложки Фелиция перехватывает прибор. Выглядит рука уверенней и жестче, а голос, все такой же тихий и моментами неразборчивый, звучит уверенно. На свой страх и риск Генри вручает кухонный ковшик временной хозяйке, не спуская глаз. Все-таки, вторая попытка увенчалась каким-никаким успехом, и, наверное, девяноста пять процентов всего оказывалось во рту. И это учитывать то, что дама ела элегантно, в меру медленно и быстро, прибегая к минимальному этикету. Единственное – пришлось скрючится над подносом.          Генри минут пять думал стоит ли перетаскивать монстра на кухню, где грязно, холодно, а еще и далеко. Идея есть над простыней ему понравилась больше, чем разбираться с перемещением недееспособной тушки. И дабы они оба выглядели глупо, мужчина и себе притащил тарелку. Водичка внутри была не такой аппетитной и богатой овощами да мясом, но для завтрака, сравнивая с прошлыми, было очень даже ничего. С не аппетитом Генри хлебал неприятный суп. Тот совсем и не помнит, чем весьма сдобная похлебка не угодила рабу, но что-то ни юшка, ни кусок хлеба в горло не лезли. Видя, как мужчина неблагодарно скривился, смотря на свое расплывчатое отражение скривившегося лица, Фелиция, после того как, конечно, прожевала, ехидно пролепетала между потоком тишины:          – Может, тебя тоже покормить?          Седая прозрачная голова оскорбительно поднимается в ответ. Генри сначала даже не понял смысл, а потом интонацию, а когда разобрал, рассмеялся:          – Если дотянешься, то конечно.          Фелиция, когда-то независимая и храбрая приняла это как вызов. Она неуверенно встает на колени, опираясь на левую руку, поближе подползает к маньяку. Поднос подкосился, но выливаться уже практически было нечему. Не обращая внимание на брошенный вещи, монстр, стоя на коленях перед Спэнсером, немного возвышается. С низом она берет ложку, для уверенности ручка ложки зажимается между средним и безымянным пальцами, отчего ее утяжеленный конец хорошо закрепляется в пространстве, не давая супу вылиться заранее.          Генри, приготовившийся, бесконтрольно улыбается, доступно приоткрыв рот. И без наблюдения мужчина почувствовал на языке разогревшуюся сталь, что немного обожгла язык. Далее – едкий вкус супа, лапши и картошки. Все это месиво казалось безвкусным, но и с тем отвратительным. Будто из раковины достали остатки еды после мойки кастрюли, где неделю хранился просроченный суп. Эти потроха разогрели и в стрессовой глупой ситуации подставили ложку к носу, с условием «ешь или умрешь», когда и умирать стыдно, и жалкая жизнь не стоит этих мук.          Спэнсера чуть не вырвало. Резкий рвотный позыв вызвал массу действий, которые маньяк проглотил (вместе с супом), что спасло его положение. Это больше напугало Фелицию, будто это она могла кончиком ложки коснуться гланд человека. Та, естественно, и не удивляя в этом плане закашлявшегося Генри, принялась извиняться и срочно беспокоиться. Мужчина, заедавший вкус хлебом, наконец закончил эту вакханалию длительным объяснением:          – Я этот суп готовлю постоянно. Раньше он был моим любимым, ибо ассоциировался с временным решением стрессовой ситуации, – Фелиция кивает в выстроенный такт, – Оказалось, что таких ситуаций у меня много, поэтому и супа много оказалось в моей жизни. Вкус приелся, хотя фантомно, – Спэнсер не может найти слово, и Фелиция подбирает «морально», чему тот удовлетворительно кивает, – мне он все еще нравится.          Девушка кивает. В конце концов, тарелка стала пуста; на потрескавшемся донышке показался зайчик с узелком на палочке, закинутым на плечо. Фелиция с интересом рассматривает картинку.          – Если хочешь, можешь съесть и мою порцию, – устремившийся загоревшийся взгляд Фелиции Генри воспринял как присутствие некого голода, за который маньяк в том или ином случае отвечал.          Монстр пожимает плечами. Она не чувствовала голод как таковой, но внутри что-то подсказывало согласиться. Спэнсер удачному обмену обрадовался, оставляя себе толстый столовый стакан, из которого позже пил. С этим, пока Фелиция уже не так жадно хлебала, тот начал свою балладу о вечном:          – Сейчас без двенадцати семь. Здесь ты будешь первые, – Генри мычит, – дня четыре жить. Здесь все, что надо: кровать, личное пространство, окно и ванная комната, – маньяк пальцем показывает на закрытую дверь, – Я буду приходить, приносить еду, лечить, наложу бинты и так далее.          – А почему ты не сделал этого раньше? – Фелиция обиженно смотрит на свою руку.          – У меня нет бинтов. Есть желтые, которые местами погрызены молью. Если хочешь, такими могу, – мужчина делает неловкую паузу, когда вместо конфликта монстр просто кивает, – я на пришедшую зарплату заказал некоторые вещи. В числе из них более новые лекарства, бинты, гипс и анестезия. И по мелочи типа вещей личной гигиены, – тот чешет затылок.          Фелиция, будто не желая продолжать диалог, вяло кивает. В глазах все еще пляшут чертики, перескакивающие тонкие линии. А Спэнсер все не унимался: ‎         – Если что, моя комната буквально соседняя. Выходишь, параллельно тебе моя дверь. Шестьсот шестьдесят шестая комната.          К пустому кивку добавилась легкая улыбка. Далее слов не последовало – Фелиция не особо разговорчивая. Из-за этого маньяку немного неловко, поэтому он, раз в пятый почесывая затылок, замолкает.          Девушка медленно доела все, практически не трогая ломтики хлеба. Тарелки сложили в небольшую горку, как и подносы. Генри, не говоря ни слова, берет на руки посуду, медленно, держась одной рукой за спину, встает с кровати. Рубашка задирается, и ее не спешат поправить.          – Я пойду. Если что-то нужно будет, говори, – монстр на кровати кивает, – я приду вечером.          – До свидания, – стеснительный голос смущает маньяка.          Будто медведь, медленно и нерасторопно он выходит их комнаты, оставляя комнату в полной тишине.          Фелиция ложится на спину, чувствуя горящую боль в груди. В горле были будто осколки стекла, перетирающие между друг другом. Так люди называют некий ком в горле, перекрывающий доступ к речи. Легкого рода ступор, при котором ты всё понимаешь, но сделать что-либо не можешь. А еще очень сильно краснеешь. Это называется стыд. Пылкий и глушащий, подобно паразиту съедает все остальные мысли. Одна ситуация сыплет соль на другие, будоража испорченный разум. Это доводит до легкого рода истерики. Фелиция не была похожа на привычную даму, что хотела привлечь к себе внимание. Говорить было больно и сложно, посему рядом с очень разговорчивым маньяком Фелиция выглядела так, будто ей было совершено плевать. ‎         Голос у человека был красив. Глубокий, грубый и свободный. Он говорит и машет руками, постоянно используя в речи руки. Это был первый человек в жизни Фелиции, который был сильно увлечен разговором, даже не видя как такового ответного интереса. Но чем ближе к концу, тем тот самый огонек в выцветших голубых глазах остывал и становился меньше. Стараясь не думать об этом, Фелиция засыпает снова. Сон она впитывала как губка, восстанавливая давно утерянные силы. Голова болела, и глаза уже, как ни старайся, не опускались долгое время, пока сердце не успокоилось. Боль хоть и была едкой до невозможности, но монстр нашла в себе силы закрыть яркие лампочки и провалиться в сон, покидая насущные проблемы.