Гетто внутри

Двадцатое ноября. Лесли стоял, прислонившись к стенке лифта, и слушал, как тихо гудит механизм, поднимающий его на четырнадцатый этаж. Из зеркала, занимавшего всю противоположную стену, смотрел бледный парень с небрежно зачесанными назад волосами, в черной кожаной куртке и скучных классических джинсах. Ничего нового. А сегодня двадцатое ноября. Опять. Лесли весь день избегал мысли о том, что этот день наступил, мозг с этой целью даже настроился на лекции по истории права, и всё же истина так или иначе должна была его настигнуть. Потому что уже почти восемь вечера, он возвращается домой после университета и бесконечного часа у доктора Бишопа. И, войдя в подъезд, наконец, позволяет себе вспомнить, что сегодня грёбаное двадцатое ноября. Квартира Ноланов занимала половину этажа, и за отсутствием соседей они здесь были пока единственными хозяевами. Дверь открыла Мария, Лесли дежурно поздоровался, отказался от ужина и уже готов был немедленно свернуть из коридора налево, туда, где за закрытой дверью своей комнаты можно было, наконец, скрыться. Но он этого не сделал. Глубоко вздохнув, как перед прыжком с тарзанки, Лесли медленно пошёл вперёд по коридору, в котором из освещения были только свечи, расставленные на полу вдоль стены. А в конце коридора, из гостиной, звучал тихий плач фортепиано. Реджина Нолан сидела без света, на фортепиано перед ней горело несколько свечей, отражающихся в бокале с красным вином. Реджина перебирала пальцами клавиши, Лунная соната струилась из-под её рук, обволакивала воздух, стены, всё пространство, и умирала, растворяясь за дверью. Лесли прижался виском к дверному косяку из лакированного дерева и всмотрелся в фигуру матери, в ее напряженные плечи, обтянутые черной тканью строгого платья. Её волосы были собраны в высокую прическу на затылке, завершая образ. Лесли готов был поклясться, что глаза Реджины в это мгновение были закрыты, и она играла без нот, по памяти, как и семь лет назад. Вот её пальцы взяли последний аккорд, и она с силой выдохнула, когда подошедший со спины сын обнял ее, прижавшись лбом к плечу. — Так время летит, да? — голос Реджины прозвучал сипло, должно быть, от вина, или потому, что в горле пересохло от чувств. — Уверена, ей бы понравилось, что мы сейчас здесь. — Конечно, мам, - Лесли сжал руку матери и посмотрела прямо перед собой. Там, среди свечей, стояла фотография в темной деревянной рамке. На ней юная счастливая девушка сидела на фоне океана и улыбалась. Солнце играло на её лице, рыжие волосы пышной копной лежали на плечах, и Лесли, погружаясь в её взгляд, как в собственный, ощутил лютую, обжигающую горечь. Нет, ей бы это не понравилось. Совершенно точно не понравилось бы. Роксане было семнадцать лет, она любила лазить по горам и подпевать Offspring; Бетховен вгонял ее в тоску, и от того, что с Лунной сонатой она выиграла очередной музыкальный конкурс, фортепиано ей милее не стало. Но Реджина считала иначе. С маниакальным упорством она снова и снова играла то последнее, что прозвучало из-под пальцев Роксаны, и так происходило каждый год, двадцатого ноября, в день, когда семь лет назад автомобильная авария в центре Нью-Йорка унесла жизнь Роксаны Нолан. И всякий раз Лесли чувствовал, что предаёт память сестры, подыгрывая матери, но кому бы стало легче, заявил он об этом? Реджина была убита горем, никаких лет не хватило бы, чтобы это исправить, и, едва не потеряв ещё и сына, она стала той, кого Лесли теперь видел каждый день. Вечная маска благопристойности и полного довольствия жизнью, забота о своем ребенке, словно тому всё ещё пять лет. И проблески сжигавшей её изнутри боли. Поэтому вино, поэтому шумные приёмы. Возможно, редкие любовники. Что угодно, лишь бы жизнь звенела, не давая опомниться. Реджина закрыла крышку фортепиано, развернулась и мягко погладила пальцы сына, присевшего перед ней на корточки. Другой рукой она коснулась его волос. — С доктором Бишопом всё удачно, дорогой? Лесли кивнул. А как ещё могло быть с человеком, который уже давно перетряс всю личность своего пациента вдоль и поперек и теперь должен был лишь поддерживать уверенность мистера и миссис Нолан, что в голове их сына и близко нет суицидальных мыслей. Но Реджина всегда об этом спрашивала, и Лесли неизменно отвечал. — Звонил твой отец. Похоже, этот День благодарения придётся нам встретить без него, он улетает в Канаду. — Ясно. Ну, разнообразия ради, можно и дома остаться, разве нет? — Лесли присел на стул возле матери и снял куртку. Ещё одна ежегодная традиция, но не такая печальная, как двадцатое ноября - это летать на День благодарения на тихоокеанское побережье и проводить неделю в их доме на бульваре Санта-Моника. Приятность, напрочь убитая традиционным официозом и никому не нужным приёмом. Реджина покачала головой и поднесла к губам бокал с вином. — Ну что ты, милый, мы обязательно полетим. Нам обоим не повредят солнце и океан, к тому же это ведь День благодарения... Почему этот самый День благодарения нельзя было отметить в Нью-Йорке, Лесли решительно не понимал, учитывая, что Манхэттен намного ближе к месту основания Плимутской колонии в 1621 году, чем западное побережье. Но опять же, стоило ли спорить? А поскольку в этом году поездка должна была состояться без отца, быть может, Санта-Моника могла бы подарить Лесли немного свободы. —... К тому же я обсудила с твоим отцом ещё один вопрос, и мы решили, что Джону непременно следует поехать с нами. Это было уж слишком стремительное переключение темы, и Лесли, решив, что ослышался, уставился на мать. Реджина же продолжала как ни в чём не бывало. — Это ведь отличная идея, правда, сынок? Нам в любом случае там нужен водитель, а у Джона будет шанс повидать брата в Голливуде. Уверена, его эта новость обрадует. — Подожди, мам, ну нельзя же просто поставить человека перед фактом, что он летит с нами. Может быть, у него другие планы. — Ну так я прямо сейчас ему и сообщу, и он сможет свои планы изменить. В конце концов, он же на работе. У тебя есть его телефон? Я так и не внесла его в контакты... Набирая на смартфоне матери рабочий номер Джона Брукса и потом глядя, как та отходит к окну, ожидая ответа, Лесли пришёл к двум выводам. Во-первых, это весьма скверно, когда ты в курсе подноготной жизни тех, кто на тебя работает, пусть это и звучит по-скотски. Ещё недавно можно было бы плюнуть на идею матери взять Брукса с собой, да пусть зовёт кого хочет, хоть портье. Но сейчас Лесли знал, что у Джона есть веская причина не покидать Нью-Йорк. И между радостью от встречи с братом и последствиями прогула очередного "свидания" с офицером по УДО выбора не стояло. Но, как ни крути, у них с Бруксом был уговор. Поэтому Лесли, не дожидаясь, пока Реджина закончит разговор, пошёл в свою комнату, прикидывая будущий звонок офицеру Фишеру. В конце концов, что может быть надёжнее, чем поручительство Нолана? И всё было бы хорошо, если бы на этом выводы кончались, но оставалось ещё и во-вторых. И оно беспокоило Лесли гораздо больше. Потому что взгляд матери, когда та заговорила о Бруксе, не предвещал ничего хорошего. Реджина хотела их водителя. И это могло стать охренительно большой проблемой.

***

Джон перехватил руль левой рукой и полез за темными очками - солнце западного побережья слепило так, что поздняя осень, оставшаяся в Нью-Йорке, казалась чем-то нереальным. А из летней одежды у Джона были только майки-борцовки и совершенно дурацкая гавайская рубашка, которую некуда было надеть. И вот теперь настал её час: в красной рубашке с пальмами, солнечных очках и за рулём серебристого внедорожника Джон сам себе казался героем третьесортного боевика, но ощущения были очень крутые. Вот как бывает, случаются и приятные неожиданности в жизни. Вначале звонок миссис Нолан очень напряг Джона. Ему совершенно не улыбалось тащиться хрен знает куда по прихоти жены шефа, учитывая, что из штата ему выезжать запрещено. Перспектива повидать Гарри с семьёй была очень соблазнительной и всё же плохо реализуемой. Джон полночи прокручивал в голове разговор с Реджиной Нолан и к шести утра пришёл к однозначному выводу, что придётся отказать ей. И, скорее всего, потерять работу. Кто бы знал, что вся проблема решится с лёгкой руки Лесли Нолана. Сев в машину, как обычно, в восемь утра, пацан тут же выдал, что в курсе задумки матери и готов поручиться за Джона перед офицером Фишером. В другое время Джон напрягся бы. Договор между ним и Лесли имел взаимную выгоду: молчание нужно было обоим. А теперь получалось, что Лесли оказывал своему водителю услугу. Весьма неприятное ощущение. Быть должным этому парню Джон не хотел. Улица, закалившая его привычки, приучила думать, что ни одна услуга не стоит последующей платы. Но это был не Бронкс, а Лесли Нолан едва ли напоминал барыгу из подворотни. И Джон позволил себе расслабиться. Фишер остался доволен разговором с Ноланом, Джону следовало отметиться у офицера из подразделения на бульваре Санта-Моника, так что уже через несколько дней, впервые в жизни, Джон сидел в эконом классе на борту самолета American Airlines и пялился в окно. Он не стал сообщать Гарри о своём приезде: адрес ему был известен, так что брата ждал сюрприз. Реджина Нолан, казалось, решила окружить водителя всяческим вниманием и, когда они приехали из аэропорта в дом Ноланов на самом берегу океана, сама предложила Джону выходной на следующий день, в самый праздник Благодарения. Судя по тому, как прислуга принялась немедленно готовить дом к торжеству, а Лесли исчез из поля видимости, на завтра планировался большой приём, и Джону было только в радость смыться подальше. Он помыл с вечера Chevrolet Tahoe, который ему позволили взять, хотя такой монстр казался инопланетянином рядом с кабриотетами и машинками для гольфа, попадавшимися ему на дороге, и на следующий день в девять утра уже выехал на десятое шоссе, чтобы за полчаса оказаться в Голливуде. Через двадцать три минуты Джон остановился по указанию навигатора и огляделся. Судя по всему, брат жил в таунхаусе: прекрасное место с газоном, качелями и недалеко от студии, где Гарри теперь работал. Вынув из машины сумку с игрушками для детей, Джон прошел по узкой дорожке через газон, поднялся по ступенькам на крыльцо и позвонил в дверь. Ответа не последовало. Джон надавил на кнопку ещё раз, зная, что в День Благодарения уж Салли с детьми точно должна быть дома. Насчёт Гарри уверенности не было: кто знает, в каком режиме работают голливудские композиторы. И снова ответа не последовало. Джон продолжал нажимать на кнопку, прикидывая, не лоханулся ли он с сюрпризом и не стоило ли всё же предупредить брата заранее. Сзади послышалось шарканье подошв о гравий, и Джон обернулся. — Вы ищете Салли? — маленькая сухонькая старушка в огромных круглых очках стояла перед ступенями и смотрела на Джона из-под широкой шляпы. — Да, — Джон спустился к ней, на ходу поправляя расстегнутый ворот рубашки. — Да, я приехал к Салли и Гарри, хотел сюрприз сделать. Я Джон, брат Гарри. — Миссис Брэвис, соседка, — женщина чинно протянула Джону свою маленькую ладонь, и тот поспешил её пожать. — Такая славная семья, я каждый день за ними наблюдаю. А детки - ну просто прелесть! Миссис Брэвис пустилась в подробное описание того, как Салли с детьми проводят день, в какое время уходит и приходит домой Гарри, и как он всегда с ней вежлив. Джону пришлось сильно напрячься, чтобы вставить в этот монолог хоть слово. — Простите, миссис Брэвис, а где они сейчас, не знаете? Я думал, что застану их, я приехал только на один день... Женщина поправила на носу очки и произнесла совершенно буднично: — О, а они, должно быть, ещё в больнице. Джон моргнул, решив, что ему послышалось, однако логичнее было предположить, что соседка просто оговорилась. — Простите, я не понял. В какой больнице? — А тут скорая только в одну больницу возит, в "Лос-Анджелес Коммьюнити". Вы разве не знаете? — миссис Брэвис с удивлением посмотрела по побледневшего Джона. — Ночью скорая увезла Гарри в больницу, Салли с детьми тоже поехали. Обычно Джон старался быть вежливым с женщинами, даже в самые поганые моменты жизни, когда те бросались на него ножом, но в этот раз он просто бросился прочь от дома к машине, больше не сказав миссис Брэвис ни слова. Больница "Лос-Анджелес Коммьюнити": навигатор пискнул, быстро отыскивая пункт назначения. Джон пялился в экран, параллельно вспоминая, что вообще-то телефон нужен не только для этого, и, схватив его, полез в контакты, выискивая нужный номер. Первым попался значок с именем Салли. — Джон, привет! С Днём Благодарения! — голос в трубке звучал весело и игриво, от чего Джону сразу стало не по себе. Салли никогда не умела притворяться. — Сэл, что у вас случилось? — А что случилось? — на заднем фоне послышался голос Мишель, и Джон понял, что племянница плачет. — Ничего, у нас всё прекрасно, а ты как? — Сэл, заканчивай! — пришлось рявкнуть, эмоции плохо поддавались контролю. — Я знаю, что вы в больнице, я здесь, у вашего дома в Голливуде. В чём дело?! Трубка несколько секунд молчала, слышались только треск и прерывистое дыхание, а затем Джон услышал, как Салли сглатывает слёзы. — Это Гарри. Ему ночью стало плохо, острый панкреатит. Но уже всё в порядке, он спит. — Панкреатит?! — Джон откинулся на спинку кресла, в мозгу быстро вертелся клубок мыслей, совершенно не способных связаться одна с другой. — А откуда у него панкреатит, он же по твоей указке ест только всякую диетическую дрянь! — Дело не в еде, это из-за лекарств. Новый препарат дал такую реакцию, — Салли тяжело вздохнула и прошептала так, что Джон едва расслышал: — У него ВИЧ, Джон.