По ту сторону переулка

Март в Петербурге — время, когда город вспоминает, что он стоит на воде. Нева тяжело ворочалась подо льдом, который ещё не сошёл, но уже потерял прочность, и вода проступала на набережных серыми, маслянистыми лужами. С крыш падало, с карнизов текло, из водосточных труб вырывались мутные потоки, и весь город казался одной большой мокрой губкой, которую кто-то выжал, но не до конца. Дядя Валера любил март. Говорил, что в марте воздух становится другим — не зимним, колючим, а каким-то театральным, с кулисами из тумана и с запахом сырой земли, который напоминает ему о Москве, о Таганке, о том времени, когда он ещё был актёром, а не просто человеком с куклами в картонной коробке. — Весна, дети мои, — сказал он, выходя из подвала и щурясь на серое небо. — Время, когда даже самые закоренелые циники начинают верить в чудеса. А значит, наше ремесло будет в цене. За ним, как цыганский табор, тянулись дети. Пашка тащил на плече складную ширму, обшитую когда-то синим ситцем, а теперь напоминавшую старую палатку. Ширма была громоздкая, и Пашка, который мечтал о море и кораблях, нёс её так, будто это была мачта, а он — юнга, идущий в шторм. — Боцман, держи курс на Невский! — крикнул ему Гоша, выскакивая из подвала последним. На голове у него была шапка-ушанка, из-под которой торчали рыжие патлы, а за пазухой что-то булькало. — Только смотри, не урони наше имущество. Марья сказала, если ширму разобьёшь, будешь новые простыни с рынка таскать. — Сам ты будешь таскать, — огрызнулся Пашка, но плечо поправил, и ширма закачалась, едва не задев Лёню, который шёл следом с коробкой кукол. — Руки-крюки, — констатировал Гоша. — Как ты на флот собрался, если ширму удержать не можешь? — А ну цыц! — Ленка вынырнула откуда-то сбоку, на ходу поправляя на себе нечто, напоминавшее жилетку из битого стекла и старых бус. Сегодня она была особенно нарядной — даже в мартовскую слякоть умудрилась выглядеть так, будто собралась на бал. — Пашка, не слушай его. Он просто завидует, потому что у него руки из одного места растут. — Из какого места? — Гоша притворно нахмурился. — Из того, где сидят, — отрезала Ленка и, не оборачиваясь, зашагала вперёд. Гоша проводил её взглядом, в котором смешались восхищение и обида, и обратился к Лёне: — Слышал? Она меня оскорбляет при всех. А я что? Я ничего. — Ты просто не закрываешь рот, — сказал Лёня, не глядя на него. Он нёс коробку и думал о своём. О том, что сегодня они выходят на Невский в третий раз за эту неделю, и что в прошлый раз сбор был скудный — люди спешили, прятали глаза, отворачивались от кукол, как от нищих. Дядя Валера говорил, что это нормально: в марте у всех тяжёлые кошельки, потому что зима вымотала, а до первой зарплаты ещё далеко. Но Лёня знал, что дело не в деньгах. Дело в том, что они для этих людей — часть городского пейзажа, такая же привычная и невидимая, как мокрый асфальт и серое небо. На Невском, у Казанского собора, было людно. Мартовская оттепель выгнала петербуржцев на улицу — они бродили, глазели по сторонам, дышали воздухом, который пах талой водой и первой весной. Дядя Валера выбрал место у самой набережной канала, где стена собора создавала естественную сцену, а прохожие волей-неволей замедляли шаг, чтобы не налететь друг на друга. Ширму установили быстро — Пашка, несмотря на Гошины насмешки, управлялся с ней ловко, натягивал ситец, подвязывал верёвки, проверял, не шатается ли конструкция. Дядя Валера доставал кукол, раскладывал их на коробке, поправлял колпаки, платья, шляпы. Ленка тем временем уже начала работать с толпой. — Господа! — звонко крикнула она, вставая на чугунную тумбу у ограды. — Господа, не проходите мимо! Сегодня, только сегодня, впервые на Невском проспекте — великое представление! Театр кукол! Старые сказки на новый лад! Дети будут в восторге, взрослые — в ностальгии! В руках у неё была стопка брошюрок — маленьких, сшитых вручную, на обложках которых она сама нарисовала Петрушку с длинным носом. Брошюрки пахли краской и клеем, и Ленка вкладывала в каждую что-то своё — кусочек кружева, ленточку, засушенный лист. Она раздавала их прохожим с такой щедростью, будто это были не самодельные бумажки, а приглашения в императорский театр. — Это что, бесплатно? — спросила какая-то женщина, разглядывая брошюрку. — Представление — бесплатно, — улыбнулась Ленка. — А брошюрка — за ваше доброе сердце. Сколько не жалко. — Хитрая, — усмехнулась женщина, но в коробку, которую Ленка держала наготове, опустила мелочь. Гоша тем временем растворился в толпе. Лёня видел, как он скользит между прохожими, как его рыжая голова мелькает то у одного кармана, то у другого, и как он сам похож на большого кота, который играет с добычей, не спеша её хватать. — Гоша, — тихо сказал Лёня, когда тот проплыл мимо. — Не сегодня. Дядя Валера просил... — Дядя Валера — человек театра, — шепнул Гоша, не останавливаясь. — А я — человек практический. Театр кормит душу, а карманы — моя забота. Он исчез в толпе, и Лёня только покачал головой. — Начинаем! — скомандовал Дядя Валера, и голос его, обычно хриплый и усталый, вдруг налился силой, звоном, театральным блеском. — Лёня, Петрушка твой. Пашка — за Цыгана. Я — за Рассказчика. Лёня сунул руку в куклу, и деревянная голова Петрушки ожила на его ладони. Петрушка был смешным, нелепым, с огромным носом и колпаком, который вечно съезжал набок. Лёня не любил эту роль — ему казалось, что Петрушка слишком глуп, слишком шумен, слишком не он. Но сегодня, когда весенний ветер трепал ситец ширмы, а из-за неё доносился голос Дяди Валеры, начинающего старую сказку, Лёня вдруг почувствовал, что Петрушка — это не так уж и плохо. Петрушка умел смешить. Петрушка умел говорить то, что другие боятся сказать. Петрушка был свободным. — А вот и я! — заверещал Петрушка голосом Лёни, высовываясь из-за ширмы. — Здравствуйте, господа хорошие! Здравствуйте, барышни прекрасные! А вот и я, Петрушка Иванов, из тех, кто носом клюёт, да правду куёт! Толпа начала собираться. Сначала подошли двое с собачкой, потом женщина с ребёнком, потом ещё несколько человек. Ленка ловко подталкивала прохожих к ширме, раздавала брошюрки, собирала мелочь, и её лицо в мокром мартовском воздухе сияло, как начищенный пятак. Пашка водил Цыгана — куклу в красной рубахе, с чёрными кудрями и серьгой в ухе. Цыган плясал, пел, пытался украсть у Петрушки колбасу, и Петрушка гонялся за ним с палкой, а публика смеялась, особенно когда палка попадала не по Цыгану, а по шляпе Рассказчика, который высовывался из-за ширмы и ворчал на непослушных кукол. — Ты что творишь, окаянный! — кричал Дядя Валера голосом Рассказчика, и в этом ворчании было столько настоящей, неподдельной усталости, что публика смеялась ещё громче. — Я тебя учил, учил, а ты... — А ты меня не учил, а мучил! — вопил Петрушка. — Ты меня за нос тянул, за колпак дёргал, а я, между прочим, артист! Я, между прочим, на гастроли еду! — Куда? — В Париж! — В Париж? — Рассказчик высовывался из-за ширмы, и его собственное лицо — морщинистое, с седыми бакенбардами — смешило публику не меньше, чем куклы. — А на что? — А на то, что у меня талант! — Петрушка выпячивал грудь. — А талант, он, знаете ли, везде прокормит! — Это ты у кого спросил? — влезал Цыган, и Пашка, который обычно был тихим и серьёзным, вдруг находил в себе такую удаль, такую цыганскую страсть, что Лёня каждый раз удивлялся. Цыган пускался в пляс, Петрушка за ним, Рассказчик пытался их остановить, и вся эта кутерьма, шум, визг, смех, казалось, отодвигали серое мартовское небо куда-то вверх, делая его светлее и добрее. Ленка работала в толпе, как заправский конферансье. Она не просто собирала деньги — она играла, она была частью представления. Её жилетка из битого стекла сверкала даже в пасмурный день, и прохожие, глядя на неё, улыбались. Она успевала и монетку принять, и брошюрку вручить, и словечком перекинуться, и, если кто-то из зевак пытался уйти, не заплатив, она умела так посмотреть, что рука сама тянулась в карман. — Держи, красавица. — сказал какой-то мужчина в дорогом пальто, опуская в коробку купюру. — Тебе самой в театр надо. С такой внешностью... — Я артистка, — отрезала Ленка, — а не экспонат. Мужчина хмыкнул, но обижаться не стал. В этот момент из-за ширмы раздался особенно громкий вопль Петрушки, и толпа разразилась хохотом. Лёня, который уже вошёл в роль, чувствовал, как его руки живут своей жизнью, как Петрушка скачет, дерётся, падает, встаёт, и это не он, Лёня, делает всё это, а кто-то другой, кто живёт в деревянной голове и смеётся над миром, который никогда не даст ему стать человеком. — Браво! — крикнул кто-то из толпы. — Браво, Петрушка! И Лёня, услышав это, вдруг понял, что это — его. Не ящик в подвале, не драки на рынке, не серые глаза в зеркальце, а вот это — когда ты заставляешь людей забыть, что они спешат, мёрзнут, боятся. Когда ты даришь им пять минут, в которых есть только смех и сказка. Гоша тем временем работал в толпе. Он был хорош — Лёня видел это краем глаза, даже когда Петрушка прыгал на ширме. Гоша умел подойти так, что человек его не замечал, умел сделать так, что рука сама тянулась к карману, а он уже был рядом, ловкий, мягкий, как тень. Сегодня добыча была хорошая — Лёня видел, как Гоша добыл бумажник из кармана того самого мужчины в дорогом пальто, и как тот даже не заметил. Но в какой-то момент что-то пошло не так. — Эй! — раздался крик. — Держи вора! Лёня выглянул из-за ширмы. Гоша, белый как полотно, мчался вдоль набережной, сжимая в руке чужой бумажник. За ним бежал мужчина в дорогом пальто, а за мужчиной — ещё двое, и все они кричали, размахивали руками, и толпа расступалась перед ними, как вода перед носом корабля. — Пашка! — крикнул Дядя Валера. — Ширму! Пашка, не раздумывая, схватил ширму и рванул за Гошей. Ленка бросила коробку с деньгами и побежала следом, на ходу крича что-то прохожим, чтобы расступались. Дядя Валера, кряхтя и ругаясь, поплёлся за ними, прижимая к груди оставшихся кукол. Лёня остался один. Коробка с Петрушкой лежала на мокром асфальте, брошюрки Ленки разлетелись по лужам, и толпа, которая только что смеялась, теперь смотрела на него с подозрением и брезгливостью. — Беспризорники, — услышал он чей-то голос. — Они все такие. Сначала спектакли, потом карманы чистят. Лёня хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он стоял, сжимая Петрушку в руке, и чувствовал, как деревянная голова становится тяжёлой, как камень. Он был один. Толпа рассеивалась, и никто не смотрел на него — ни с жалостью, ни со злостью. Он был пустым местом. Он отошёл к парапету, сел на мокрый камень и положил Петрушку рядом. Нева была серой, тяжёлой, и лёд на ней вздулся буграми, готовясь к ледоходу. Где-то вдалеке орали милицейские сирены, но Лёня знал, что Гоша уйдёт. Гоша всегда уходил. У него было нюх на опасность, как у кота, и он знал все дворы-колодцы, все подворотни, все чёрные ходы. — Ты потерял своих друзей? — раздался голос рядом. Лёня поднял голову. Перед ним стояла девочка. Маленькая, лет восьми, с чёрными кудрявыми волосами, на которых белел огромный бант. В руках она держала папку для рисования, а на плече висела холщовая сумка, из которой торчали кисточки. Она смотрела на него карими, огромными глазами, и в них не было ни страха, ни брезгливости — только любопытство. — Не твоё дело, — буркнул Лёня, отворачиваясь. — А! Ты тот мальчик, который Петрушку водил! — сказала девочка. — Я видела. Ты смешно кричал. Особенно когда палка в шляпу попала. Лёня не знал, что ответить. Он был зол на Гошу, на себя, на эту девочку, которая пришла не вовремя. Но она стояла и смотрела, и почему-то ему не хотелось её прогонять. — А ты кто? — спросил он, чтобы что-то сказать. — Кира, — девочка улыбнулась. — Я в художественную школу иду. А ты? — Лёня. — Лёня, — повторила она, как будто пробуя имя на вкус. — А где твои друзья? — Убежали, — сказал Лёня. — Их... ну, их догоняли. — За то, что воровали? — Кира спросила это так просто, как спрашивают о погоде, и Лёня не нашёлся, что ответить. — Не все они воруют. — сказал он наконец. — Только один. Остальные... остальные просто артисты. Кира кивнула, как будто это было самое обычное дело в мире. Она присела рядом на парапет, положив папку на колени, и Лёня заметил, что её туфельки совсем не приспособлены для мартовской слякоти — светлые, на тонкой подошве, они уже промокли и потемнели по краям. — Твои родители знают, что ты с незнакомыми разговариваешь? — спросил Лёня, и в голосе его прозвучало что-то старческое, почти дядь-валеринское. — Мама не разрешает, — сказала Кира. — Папа тоже. Но я всё равно разговариваю. Потому что если ни с кем не разговаривать, то как узнать, что у них внутри? — Что — внутри? — Ну, внутри головы, — Кира постучала пальцем по виску. — Что они думают, что чувствуют. Я же художник, мне нужно знать, какие люди бывают. — А я тебе зачем? — усмехнулся Лёня. — Ты артист, — серьёзно сказала Кира. — Артисты — это самые интересные люди. У них внутри всегда что-то есть. Лёня посмотрел на неё и вдруг почувствовал, что злость уходит. Что-то в этой девочке было такое, что заставляло забыть о Гошиной глупости, о разбежавшейся толпе, о мокром асфальте под ногами. Она сидела рядом, маленькая, с бантом, с папкой, и смотрела на Неву так же, как он сам смотрел на неё в тот первый раз — с каким-то странным, недетским вниманием. — А ты откуда? — спросил он. — Из какого дома? — С Литейного, — сказала Кира. — Мы там живём. У меня мама — врач, папа — инженер. Они строгие. Мама говорит, что я должна заниматься, а не шляться по улицам. Папа говорит, что из меня вырастет бездельница, если я буду рисовать всё, что вижу. — А что ты видишь? — Всё, — Кира засмеялась, и смех её был чистым, звонким, как капель с крыши. — Я вижу, как Нева дышит, как облака лежат, как люди ходят, и у каждого своя тень, и тени разные. Я всё это рисую. А родители говорят: «Кира, ты бы натюрморт нарисовала. Вазу. Яблоки». А мне скучно рисовать яблоки. Яблоки не убегают, а люди убегают. Как твои друзья. Лёня хмыкнул. — Они не убежали от меня. Они убежали от милиции. — А ты не убежал? — Я остался, — сказал Лёня, и в этом «я остался» прозвучало что-то, чего он сам от себя не ожидал. Гордость? Стыд? Он не знал. Знал только, что не мог бежать вместе с ними. Не мог оставить ширму, кукол, брошюрки, которые Ленка рисовала всю неделю. — Ты хороший. Ты остался за всех. — Я просто не успел, — буркнул Лёня, но в груди у него что-то потеплело. Они помолчали. Где-то на набережной кричали чайки — первые, весенние, и их крик был похож на смех. Нева вздыхала, и лёд на ней потрескивал, готовясь к долгожданному освобождению. — А можно я как-нибудь посмотрю, как вы играете? — спросила Кира. — Не здесь, а где вы живёте? У вас же есть свой театр, да? Лёня посмотрел на неё. На её белый бант, на чистую папку, на светлые туфельки, которые уже насквозь промокли. Он представил, как эта девочка спускается в Колыбель, как садится на картонку у трубы, как смотрит на кукол, которые живут в картонной коробке. Представил, что сказала бы Марья Аркадьевна, дядя Валера, Ленка. — У нас там... — начал он и запнулся. — У нас там не как в театре. Там сыро, темно, и пахнет... — Я люблю запахи, — перебила Кира. — У каждого места свой запах. У нашей парадной — запах мокрой штукатурки и маминых духов. У художественной школы — краски и скипидар. А у вас чем пахнет? Лёня подумал. — Тушёнкой, — сказал он. — И картоном. И ещё... старыми вещами. И свободой. — Свобода не пахнет, — серьёзно сказала Кира. — У нас пахнет, — так же серьёзно ответил Лёня. Кира посмотрела на него долгим взглядом, и Лёня вдруг понял, что она его не боится. Вообще не боится. Не потому, что глупая или наивная, а потому что смотрит на мир как на картину, которую нужно разглядеть, понять, запомнить. И он — Лёня, грязный, злой, с руками, которые только что водили Петрушку, — для неё просто часть этой картины. — Приходи, — сказал он вдруг. — Я покажу. Только... — Только что? — Только скажешь, что ты от меня. Чтобы свои... ну, чтобы не подумали ничего. — А кто подумает? — Ленка, — сказал Лёня. — Она у нас... она ревнивая. — Ревнивая? — Кира наклонила голову. — А она тебе нравится? Лёня поперхнулся воздухом. — С чего ты взяла? — Когда я спросила, ты покраснел. Значит, нравится. Или не нравится, но хочешь, чтобы думали, что нравится. Я такие лица рисую. Я знаю. — Ничего ты не знаешь. — сказал Лёня, но голос его прозвучал неуверенно. – Поэтому и хочу прийти. Чтобы узнать. Она спрыгнула с парапета, и её туфельки шлёпнули по луже. Кира посмотрела на них с сожалением, потом снова на Лёню. — Мне пора. В художественной школе строго, опоздаешь — не пустят. А у нас сегодня натурщица. Старая женщина с очень грустным лицом. Я её буду рисовать. — А меня нарисуешь? — спросил Лёня, и сам удивился своим словам. Кира посмотрела на него внимательно, как смотрят на то, что хотят запомнить. — Может быть, — сказала она. — Если ты пригласишь меня в гости. — Приглашаю. — Тогда я приду обязательно! Она улыбнулась, поправила бант, который съехал набок, и пошла по набережной, перепрыгивая лужи, ловко орудуя папкой и сумкой с кисточками. Лёня смотрел ей вслед и чувствовал, как в груди у него разливается что-то тёплое, совсем не мартовское, что-то такое, от чего мокрый камень перестаёт быть холодным, а Петрушка, лежащий рядом, кажется не деревянной игрушкой, а свидетелем чего-то важного. — Лёня! — раздался голос Дяди Валеры. — Лёня, ты где? Старик вынырнул из-за угла, запыхавшийся, с коробкой кукол под мышкой. Его светлые волосы растрепались, на пальто расплылось мокрое пятно, но глаза смотрели с облегчением. — Слава богу, нашёл. А я думал, тебя тоже утянуло. — Меня не утянуло. — Вижу, — Дядя Валера перевёл дух, присел рядом на парапет. — Гошка, рыжий балбес, ушёл, Пашка за ним, Ленка за Пашкой, я за Ленкой. А ты, выходит, за всех отдувался. — Не за всех, — сказал Лёня. — Я просто... не побежал. Дядя Валера посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Петрушку, лежащего на камне, на брошюрки, размокшие в лужах, на пустую коробку из-под денег, которую Ленка бросила, убегая. — Тяжёлое это дело быть тем, кто остаётся. — Я не герой, — буркнул Лёня. — Геройство тут ни при чём, — Дядя Валера помолчал, потом встал, отряхнул пальто. — Пойдём, Лёня. Прогуляемся. Не в Колыбель пока, а просто... по набережной. Поглядим, как Нева ото льда освобождается. Весна ведь. Он протянул руку, и Лёня, сам не зная почему, взял её. Рука у Дяди Валеры была сухая, тёплая, с длинными пальцами, которые умели оживлять дерево. Они пошли вдоль набережной, и Лёня нёс Петрушку, а Дядя Валера нёс коробку, и они молчали, и это молчание было не тяжёлым, а каким-то правильным. Нева вздыхала, и лёд на ней трещал, и где-то далеко, за Исаакием, вставало солнце — бледное, мартовское, такое же нерешительное, как сам Лёня, который только что пригласил девочку с бантом в подвал, где живут беспризорники и где пахнет тушёнкой. — Дядя Валера, — сказал Лёня, когда они дошли до моста. — А что, если к нам кто-то придёт? Дядя Валера посмотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то понимающее, почти лукавое. — Зови. Но отчитываться перед Марьей сам будешь. Лёня уверенно кивнул и они пошли дальше, и мартовский ветер дул им в спины, и Нева шумела, и казалось, что весь город — этот огромный, холодный, равнодушный город — на секунду замер, чтобы посмотреть на двоих, которые идут по набережной: старика с коробкой кукол и мальчика с Петрушкой в руках. И, может быть, в эту секунду город вспомнил, что он тоже когда-то был театром, и что в его старых стенах всегда есть место для сказки. Даже если сказка начинается в подвале, а заканчивается — неизвестно где.