Помнить.
9 мая 2026 г., 17:50
— Хан Джисон?
Тишина.
— Эй, блять. Джисон.
Кто-то легонько хлопает его по щеке. Пальцы сухие, теплые, немного шершавые. Джисон не открывает глаза первым делом. Он сначала делает вдох — резкий, как будто под водой сидел, — и перед тем, как вернуться, чувствует странную легкость в черепе. Будто из головы вынули какую-то тяжесть. Или наоборот — оставили пустоту, которая не должна там быть.
— Да очнись ты, твою мать.
Минхо. Это точно Минхо. Голос напряженный, с хрипотцой — явно уже не первый раз зовет.
Джисон наконец открывает глаза. Потолок его комнаты. Знакомая трещина в углу. Свет серый, утренний. И лицо Минхо прямо над ним — волосы растрепаны, ресницы дрожат, в глазах тот самый взгляд, который он прячет от других: испуганный, но злой. Потому что Минхо любое беспокойство перерабатывает в агрессию.
— Ты как? — спрашивает Минхо, отстраняясь. — Я зашел, а ты в отключке. Подумал, что ты, сука, того.
Джисон пытается сесть. Голова кружится не так, как от похмелья. По-другому. Глухо, отстраненно. И главное — он чувствует разницу между собой и всем остальным миром. Ощущение, что он держит в руках что-то горячее, а все вокруг проходят мимо и не замечают ожогов.
— Что сегодня? — его голос звучит сухо. — Какое число?
Минхо садится на край кровати. Смотрит с подозрением.
— Четырнадцатое, — говорит он. И добавляет с паузой: — Двадцать третьего октября.
Джисон закрывает глаза на секунду.
Четырнадцатое октября. Значит, прошло уже двое суток после… после чего? Он знает после чего, но сейчас важно другое. Вчера никто никуда не ходил, не звонил, сидели по домам. Потому что люди чувствуют Тихий день приблизительно за двенадцать часов до него — раздражаются, плачут, ссорятся, ломают посуду. А потом — тишина. Двадцать четыре часа. И на выходе — дыра в памяти.
Джисон смотрит на Минхо.
— Ты кого-нибудь забыл?
Минхо кривится. Закатывает глаза — защитная реакция.
— С чего ты взял, что я вообще что-то забыл?
— Потому что это был Тихий день. Позавчера. Не тупи.
Минхо молчит несколько секунд. Трет переносицу. Потом произносит:
— Я не помню, как мы познакомились.
Джисон чувствует, как что-то холодное скользит по позвоночнику. Не от того, что сказал Минхо. А от того, что сейчас он проверит одну вещь.
— А что ты помнишь? — спрашивает он осторожно.
Минхо задумывается. Джисон видит, как шестеренки в его голове крутятся — он не хочет казаться уязвимым, поэтому подбирает слова, как гранаты с выдернутыми чеками.
— Помню первое занятие по современному танцу. Ты сидел у стены. Капюшон натянул. Думал, что никто не заметит, как ты зеваешь. — Минхо усмехается. — Но я заметил.
Этого мало. Джисону нужно больше.
— А что ты помнишь про прошлый месяц?
Минхо смотрит на него странно. Взгляд становится тяжелее.
— Ты сейчас о чем?
— Просто скажи.
— Ну, — Минхо откидывается на спинку кровати, скрещивает руки на груди. — Танец ставили на конкурс. Ты бесился из-за того, что Чан не дал тебе соло. Чанбин налил себе кофе в кружку с единорогом и ходил с ней три дня, пока я не сказал ему, что это моя. Обычная хуйня.
Джисон кивает. Это все правда. Он помнит каждую минуту.
— А про то, как мы сидели на крыше после концерта в прошлую субботу? — спрашивает он тихо.
Минхо хмурится. Долго. Слишком долго.
— Мы не сидели на крыше в прошлую субботу, — говорит он наконец. — В прошлую субботу я сидел в зале и чинил динамик.
Джисон чувствует, как внутри что-то обрывается.
Он помнит ту субботу. Помнит, как Минхо курил (хотя бросил полгода назад и Джисон единственный, кто знал об этом срыве). Помнит, как тот положил голову ему на плечо — впервые за все время дружбы. Сказал: «Слышишь, Джисон-а? А если бы мы не встретились?». И Джисон ответил что-то неловкое, как всегда, потому что не умеет в такие моменты. А сейчас Минхо стоит перед ним и даже не знает, что эта крыша вообще существовала.
Тихий день забрал не просто воспоминания.
Он переписал чертову реальность.
— Ладно, — говорит Джисон, понимая, что побледнел. — Забей. Я сам забыл.
Врет. И Минхо это чувствует — потому что умеет читать его с полуслова. Но не давит. Только смотрит дольше обычного.
— Ты странный сегодня, — констатирует Минхо.
— Я всегда странный.
— Сегодня по-другому.
Джисон встает. Ноги немного дрожат. Он подходит к окну — на улице мокрый асфальт, люди идут мелкими шагами, как сомнамбулы. Никто не знает, что у них внутри образовались дыры. Никто не помнит, чего именно лишился.
А Джисон помнит.
Он помнит всё.
И самое страшное — он помнит причину, по которой Тихий день вообще существует. Кто его создал. Зачем. И кого этот механизм должен был спрятать.
— Мне надо выйти, — говорит Джисон, не оборачиваясь.
— С тобой пойду, — отвечает Минхо без вопросительной интонации.
Раньше Джисон возразил бы. Сказал что-то колкое, отодвинул бы на безопасное расстояние. Но сейчас он поворачивается и смотрит на Минхо — на человека, который помнит их знакомство, но не помнит их последнюю крышу. Который думает, что они просто друзья. А на самом деле…
На самом деле Джисон успел влюбиться в него за те моменты, которых больше не существует.
И это самое больное.
— Ладно, — кивает он. — Идем.
Они выходят. И Джисон знает: через несколько кварталов его попытаются остановить. Не полиция. Те, кто знает, что он — исключение.
Те, кто хочет, чтобы тайна умерла вместе с ним.
