24 hours

Выходят они в половине одиннадцатого. Осень в этом году мерзкая — не та, что красиво желтеет на фото, а та, где ветер дует с любой стороны, куда ни повернись, и небо такое серое, будто кто-то забыл включить свет. Джисон натягивает капюшон, хотя волосы и так уже мокрые от мелкой мороси. Минхо рядом — без капюшона, потому что ему «похуй», хотя через пять минут он начнет ежиться и материться сквозь зубы. Джисон знает его привычки. Все до одной. И это знание теперь кажется почти болезненным. Как носить в кармане осколки разбитой вазы, которую никто, кроме тебя, даже не видел целой. — Куда? — спрашивает Минхо. Джисон не знает. Ему просто нужно двигаться. Потому что в голове сейчас шум, похожий на помехи радио между станциями: обрывки воспоминаний, голоса, даты. А самое громкое — понимание, что они знают. Те, кто запустил этот механизм. Они вычисляют, кто остался «сломанным» после Тихого дня. И идут по следу. — В центр, — говорит Джисон наугад. Минхо косится на него. — В центр? Там сейчас только туристы с зонтами и очереди в эту долбаную пекарню, за которой часами стоят. — Тогда погуляем. — Ты ненавидишь просто гулять. Джисон останавливается. Смотрит на Минхо в упор — тот чуть выше, приходится задирать голову. — Я ненавижу, когда меня пытаются читать, как открытую книгу. Отвали. Минхо не отваливает. Вместо этого он усмехается — криво, опасно, с тем самым выражением «я знаю, что ты несешь хуйню, но пока посмотрю, что будет». Он такой. Всегда копит замечания в себе, а потом выдает одной фразой, от которой хочется провалиться сквозь асфальт. — Ладно, — кивает Минхо. — Гуляем так гуляем. Они идут в сторону парка. Джисон старается дышать ровно и одновременно сканировать пространство — прохожие, машины, витрины. В любой из этих отраженных поверхностей может мелькнуть тот, кто пришел за ним. Пока пусто. Или они умеют прятаться так хорошо, что их не замечаешь до последней секунды. — Ты сейчас как зомби, — замечает Минхо, пока они переходят дорогу на красный, потому что Джисон забыл посмотреть на светофор. Машина сигналит, водитель высовывается с каким-то матом. Минхо тянет Джисона за рукав обратно на тротуар. — Твою мать, ты вообще видишь, куда прешь? — Вижу. — Нет, блять, не видишь. Ты с утра как после контузии. У тебя башка болит? Может, тебя в больницу? — Минхо, отъебись. — Отъебусь, когда перестанешь выглядеть как самоубийца. Джисон сжимает челюсть. Он злой. Не на Минхо — на ситуацию, на то, что не может рассказать. Не может сказать: «Слушай, мы с тобой в прошлом году были в том баре на набережной, ты напился так, что признался, что боишься спать в полной тишине, и я держал тебя за руку, пока ты не уснул. Ты это забыл. А я нет». Вместо этого он выдыхает и говорит: — Извини. Я просто не выспался. Минхо смотрит на него долгим взглядом. Потом просто кивает. — Купить тебе кофе? — Да. В кофейне очередь. Они встают в конец — мокрая обувь скользит по плитке, пахнет корицей и дешевым сиропом. Джисон краем глаза следит за входной дверью. И видит его. Мужчина. Лет тридцати. Обычная куртка, обычная стрижка, обычное лицо — такое, которое забываешь через секунду после того, как отвел взгляд. Но он не двигается как обычный человек. Он стоит на месте слишком прямо. И смотрит не в меню, не в телефон — а именно на Джисона. Не моргает. Джисон чувствует, как кровь отливает от лица. Он поворачивается к Минхо, хватает того за запястье — резко, сильнее, чем собирался. — Выходим. Минхо округляет глаза. — Мы даже не заказали. — Выходим, блять. Он выталкивает Минхо на улицу, толкает вперед, почти бегом заворачивает за угол. Сердце колотится где-то у горла. Минхо вырывается, разворачивается. — Джисон, какого хуя?! — Там был чел, — выдыхает Джисон. — Который следил. — Какой чел? Я никого не видел. «Потому что ты не ищешь», — думает Джисон. Вслух говорит другое: — Может, показалось. Минхо пристально смотрит на него. В этом взгляде уже не просто беспокойство. В нем появляется то, от чего у Джисона холодеет внутри: сомнение. Минхо начинает думать, что с ним что-то не так. И, возможно, скоро начнет задавать вопросы, на которые у Джисона нет безопасных ответов. — Ты уверен, что ты в порядке? — медленно спрашивает Минхо. — Уверен. — Не похоже. — А ты не похож на того, кто не лезет не в свое дело, но тем не менее. Минхо молчит. Потом достает сигареты — тут же, не спрашивая, можно или нет. Прикуривает с первой попытки, глубоко затягивается, выпускает дым в серое небо. — Я просто пытаюсь понять, что с тобой происходит, потому что ты ведешь себя как долбаный параноик, — говорит он спокойно. Почти устало. — Но если не хочешь говорить — не говори. Я не буду бегать за тобой с расспросами. — А с сигаретами что? Ты же бросал. Минхо кривится. — Тихий день. Стресс. Хочется убить кого-нибудь или закурить. А тебя, надеюсь, убивать пока не придется. Джисон смотрит, как горчит кончик сигареты, как дым смешивается с туманом. И думает: «Если бы ты помнил, что было на той крыше, ты бы понял, почему я молчу. Если бы помнил, как сказал мне: «Джисон-а, я не хочу тебя терять». — Ты бы сейчас стоял ближе. Или наоборот — дальше. А так ты просто стоишь и куришь, и для тебя я просто странный друг». Это больно. По-настоящему. Так, что хочется завыть в голос. Но Джисон не воет. Он собирает себя по кускам и говорит: — Просто поверь мне сегодня, ладно? Не спрашивай ни о чем. Просто будь рядом. Минхо тушит сигарету о стену, не глядя. Поворачивается и смотрит в глаза. — Я всегда рядом, мудак ты тупой. Ты сам меня отодвигаешь. И идет вперед. Джисон — за ним. А тот мужчина из кофейни выходит из-за угла минуту спустя. Смотрит вслед. Достает телефон. Пишет одно сообщение. «Объект помнит. Все. Подтверждаю: Хан Джисон — носитель»