24 hours

Дверь на уровень -4 была чёрной. Не покрашенной чёрной краской — чёрной от природы, как будто металл впитал в себя всю темноту, какая только существует. Без ручки. Без замка. Без кодовой панели. Джисон стоял перед ней босиком — Феликс сказал, что обувь может помешать. Что система считывает не шаги, а вибрацию тела. Ботинки искажают сигнал. Хёнджин держал фонарь, светя ему под ноги. Феликс стоял позади, сжимая в руке планшет — на экране пульсировала зелёная точка. Пульс Джисона. Пока зелёный. Минхо — у стены, скрестив руки. Выражение лица было таким, что лучше было не подходить. Он не прощался. Не говорил «удачи». Просто стоял и смотрел. — Как открыть? — спросил Джисон. — Она откроется сама, — ответил Феликс. — Когда система решит, что ты готов. — А если она решит, что я не готов? — Тогда ты просто будешь стоять здесь до конца жизни. — Оптимист, — усмехнулся Джисон. — Реалист, — поправил Хёнджин. Чёрная дверь дрогнула. Не открылась — дрогнула, как будто кто-то по ту сторону толкнул её изнутри. По металлу пробежала рябь — серебристая, живая, похожая на ртуть. — Отходит, — сказал Феликс. — Не бойся. — Я не боюсь. Джисон шагнул вперёд. Дверь распалась — не открылась, именно распалась, на тысячи мельчайших частиц, которые кружились в воздухе несколько секунд, а потом осели на пол, исчезли. За дверью была темнота. Абсолютная. Без единого просвета. — Фонарик не нужен, сказал Хёнджин. — Там нет света. Совсем. Только ты. — И твои страхи, — добавил Феликс. — Спасибо, напомнили. Джисон шагнул. Тьма сомкнулась за его спиной, как вода. Он не слышал ни шагов, ни дыхания, ни стука собственного сердца — хотя чувствовал, как оно колотится где-то в горле. Ступенька. Она была под ногой — холодная, каменная, с острыми краями. Джисон поставил ногу. Вторая ступенька. Третья. Десятая. Счёт потерялся где-то после двадцатой. Тьма не рассеивалась. Лестница не кончалась. — Ты думал, будет просто? — Голос пришёл слева. Не отца. Другой. Женский. Джисон не поворачивал голову. Знал — ловушка. — Просто — это скучно, — ответил он. — Умный мальчик, — голос теперь справа. — Но умные мальчики часто умирают первыми. — А глупые живут вечно? — Глупые не живут вообще. Они просто существуют. Ступеньки кончились. Джисон стоял на ровной площадке. Тьма отступила — не полностью, но настолько, чтобы он различал очертания. Стены. Потолок. Узкий коридор, уходящий вперёд, теряющийся в серой дымке. — Иди, — сказал женский голос. Теперь он звучал отовсюду и ниоткуда. — Мы посмотрим. — Кто вы? — Те, кого ты забыл. Джисон пошёл. Коридор был длинным — бесконечным, казалось. Стены покрывали письмена — не корейские, не китайские, не английские. Никакие. Знаки, которых он никогда не видел, но которые почему-то понимал. «ПАМЯТЬ — БОЛЬ. ЗАБВЕНИЕ — СМЕРТЬ. ВЫБОР — ИЛЛЮЗИЯ». — Чушь, — сказал Джисон вслух. Стены замерцали. Письмена исчезли, сменившись другими: «ТЫ УЖЕ БЫЛ ЗДЕСЬ. ТЫ ВСЁ ЗАБЫЛ. В ЭТОМ ТВОЯ СЛАБОСТЬ — И ТВОЯ СИЛА». — Я ничего не забыл. Я помню всё. «ТОГДА ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОМНИШЬ СВОЕГО ЛИЦА?» Джисон остановился. Почему он не помнит своего лица? Он видел его в зеркалах тысячу раз. Мог нарисовать по памяти. Но сейчас, когда попытался вызвать образ — пустота. Размытое пятно там, где должны быть глаза. Серая дымка там, где рот. — Что вы сделали? — спросил он. «МЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ. ЭТО ТЫ. ТЫ СТЁР СВОЁ ЛИЦО. ПОТОМУ ЧТО ОНО НАПОМИНАЛО ТЕБЕ О НЁМ». — Об отце? Стены замолчали. Джисон пошёл дальше. Быстрее. Почти побежал. Коридор вилял, раздваивался, сходился снова. Иногда он видел тени — людей, которые шли рядом с ним, в ногу. Иногда слышал голоса — знакомые, родные, которые звали его по имени. Он не останавливался. — ДЖИСОН! — крикнул кто-то сзади. — Ты бросаешь нас? — Вы не настоящие, — ответил он, не оборачиваясь. — А ты? Ты настоящий? — Не знаю. Но я иду. Коридор кончился внезапно. Стена — без двери, без прохода, без намёка на путь дальше. Джисон упёрся в неё ладонями. Холодная. Шершавая. Бетон. — Тупик, — сказал он. — Нет, — ответил голос. Теперь мужской, знакомый — до боли, до дрожи в коленях. — Ещё не тупик. Стена поплыла. Бетон стал жидким, тягучим, как смола. Из него выступила фигура — сначала руки, потом плечи, потом голова. Отец. Не тень. Не проекция. Живой. Почти. Он стоял перед Джисоном — исхудавший, с серой кожей и запавшими глазами. В больничной пижаме, босиком, с капельницей, вросшей в руку. Капельница тянулась куда-то в стену — в самую глубину системы. — Ты пришёл, — сказал он. Голос его был хриплым — как у человека, который не пил несколько дней. — Ты выглядишь... — Джисон не нашёл слова. — Мертвее, чем живой, — закончил отец. — Да. Я знаю. — Как мне тебя вытащить? — Не меня вытаскивать. Систему останавливать. — Чем они отличаются? Отец усмехнулся — горько, одними губами. — Умный вопрос. Я на него не знаю ответа. Джисон шагнул ближе. Теперь он видел отца — настоящего, а не того золотого создателя из леса. И в этом лице, в этих глазах, в этих морщинах было что-то до боли знакомое. То, что он видел в зеркале каждое утро. — Почему ты не сказал мне раньше? — спросил Джисон. Голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Зачем было стирать мою память? Бросил меня одного. Мама умерла, думая, что у неё нет сына. Ты забрал меня у неё. У себя. У всех. — Чтобы спасти, — ответил отец. — Тех, кто охотился за мной, не интересовала я. Им нужен была ты. Моя кровь. Мой ключ. Если бы они нашли тебя раньше — ты был бы уже мёртв. Или хуже — стал бы таким, как Хёнджин. — Хёнджин — демон-хранитель. Он защищал меня. — Хёнджин — это я. Часть меня, которую я отрезал, чтобы обмануть систему. Моя жестокость. Моя тёмная половина. Он защищал тебя так, как умел — болью. Потому что не знал другого способа. — А Феликс? — Феликс — моя память о тебе. Всё хорошее, что я помнил. Всё светлое. Я вложил его в другого человека, чтобы он оберегал тебя. Заботился. Любил так, как я не мог. Джисон смотрел на отца и не верил. Не потому, что тот врал — потому что правда была слишком огромной, чтобы уместиться в голове одного человека. — Ты создал двух ангелов из собственной души? — прошептал он. — Это безумие. — Да, — кивнул отец. — Я безумен. Я разрушил мир, пытаясь его спасти. Я стёр память всем, кого любил. Я заточил себя в этой системе на три года. Но я не жалею ни о чём — потому что ты жив. — А сейчас я умру? — Возможно, — отец не отвёл взгляда. — Но если ты останешься здесь — умрут все. Не сразу. Постепенно. Каждый Тихий день будет отнимать всё больше. Сначала память, потом чувства, потом жизнь. — Как это остановить? — Войди в систему. Найди сердце. Оно выглядит как шар света — золотой. Нажми на него. Всей рукой. Не бойся боли. — Что будет с тобой? Отец молчал. Долго. Его фигура стала бледнеть — стена тянула его обратно, в бетон, в темноту, в небытие. — Неважно, — сказал он перед тем, как исчезнуть. — Делай то, зачем пришёл. Я люблю тебя, сын. Стена стала твёрдой. Голоса замолкли. Джисон остался один. — Я люблю тебя, папа, — прошептал он в пустоту. И пошёл дальше. Не туда, где была стена — туда, где была дверь. Там, где он не замечал её раньше. Маленькая, деревянная, с кованой ручкой. Без таблички. Без замка. Он толкнул. За дверью был свет. Золотой. Тот самый. — Ты почти пришёл, — сказал создатель. — Теперь остался последний шаг. — Ты — не мой отец, — сказал Джисон. Голос его был ровным. — Ты — его копия. Система создала тебя, чтобы я остановился. Чтобы я не шёл дальше. Золотой свет замер. — Почему ты так думаешь? — Потому что мой отец не сказал бы «неважно» перед тем, как исчезнуть. Он бы сказал «прости». Он всегда извинялся. За всё. Даже за то, в чём не был виноват. Золотая фигура сделала шаг вперёд. Лица по-прежнему не было видно. — Ты умнее, чем я рассчитывал. — Я всегда был умнее. Просто вы не замечали. — И что теперь? Не пойдёшь к сердцу? — Пойду, — Джисон шагнул в золотой свет. — Но не для того, чтобы нажимать. Для того, чтобы понять. — Что понять? — Кто я на самом деле. Свет ослепил его — белый, горячий, пронзающий насквозь. Джисон зажмурился, прикрывая лицо руками. Когда он открыл глаза — всё изменилось.