Дар

Чимин оказывается не просто непорченным, а как будто и правда никем не тронутым, словно заговорили его и берегли. Это сквозит в том, с каким любопытным удовольствием он смотрит на протянутые ему для помощи руки, с какой охотой прирастает к боку греться или просто задумавшись и принимает вещи, сталкиваясь с Юнги пальцами. Как-то у мучимого этим открытием Юнги вырывается: — И не противно тебе? У Чимина делается такое удивленное лицо, что даже с беспокойством, а губы приоткрываются в безмолвное: «А?» Юнги становится неловко в тот же самый момент, но замалчивать его он не пытается, хоть и не знает, как толком объяснить, и поэтому коротко указывает на шрам у себя на лице, как самое очевидное. Чего он вовсе не ожидает, так это того, что Чимин шагнет ближе и тоже коснется его кончиками пальцев, с той же скрупулезной внимательностью, с которой относится ко всему вокруг. А потом возьмет Юнги за руку и напишет на ладони: «Красивый». И еще после паузы похлопывает Юнги по груди, однако об этом никак дальше не распространяется. Это рождает в груди тоску — Юнги думает о свете, который, угодив в глубокий колодец их мира, теряется во мраке или разбивается о дно. К слову, себя к подобному свету он не относит. Скорее он часть той же тьмы, которая сливается с ней, не способная стать чем-то еще. В конечном итоге у них с Чимином один исход, но только Чимина Юнги искренне жаль. На обеденном привале, а Юнги теперь старается не гнать, как накануне — до озера лесного бога четыре дня пути, но вчерашней спешкой они хапнули целую треть, и торопиться дальше в новых обстоятельствах совсем не хочется, — Чимин внезапно просится ехать спереди. Юнги без задней мысли машет рукой — давай, почему нет, и вдруг теряется, когда подсаживает Чимина в седло. Его собственная одежда на Чимине почему-то пахнет родниковой водой. НО это лишь часть от целого: разумеется, Чимин тут же притирается к нему, как только чувствует Юнги за спиной, крутит головой, разглядывая сверху упряжь и то, как Юнги перехватывает повод одной рукой. У Чимина узкая гибкая талия, а выбившиеся из косы завитки, перемешанные с запахом воды, без конца норовят огладить Юнги по лицу. — Не вертись только, — бормочет он, прислушиваясь ко всем этим ощущениям разом, и что-то внутри него глухо ворочается, расталкивая пространство в груди мохнатыми лапами. — Быстро мы не поедем — ветки, но мне не помешает повнимательнее следить за обочиной. Чимин вскользь касается перчатки Юнги — что услышал, такой доверчивый, располагающий жест, а Юнги не может отделаться от ощущения, что это он тут на привязи, но никак не наоборот. И это странно. Юнги не молод. Да, быть может, он чурался долгих связей, всерьез не нуждаясь в них и полагая для себя не подходящими, но какие-никакие душевные привязанности в его жизни были. Только он никогда не доверял ни пресловутым бабочкам, ни сиюминутной страсти принимать решений вперед его разума и доводов. И уж тем более не верил в ту самую с первого взгляда, не верил в нее в принципе. Тот факт, что у них с Чимином на все про все знакомство лишь три дня, играет с Юнги злую шутку — когда на сомнения и ужимки буквально нет времени, но и любого после за этими пределами тоже нет. Или вот оно — знакомо недолгое, — но эта мысль с противным скрипом царапает черепную коробу изнутри. К вечеру Юнги чудится, что уже он сам пропах запахом Чимина насквозь — не дорогой или потом, не парящей в воздухе пыльцой деревьев и трав. А тонкой свежестью, которая сладко собирается на языке, такой притягательной, что то и дело мелькающая под носом светлая полоска чужого горла заставляет зубы во рту скрипеть от жажды. Чимин перед ним, кажется, на ходу дремлет, откинувшись затылком на его плечо, и Юнги, тоже утомленный длинным монотонным днем и миллионом движущихся светотеней вокруг, вздрагивает, когда утыкается в это горло носом. — Похоже, я засыпаю на ходу, вместо того чтобы делать наш путь безопасным, — прочищает он голос, который от смущения все равно предательски хрипит. — Предлагаю выбрать место для ночлега. Устал? Чимин в полусне мажет по его лицу расслабленным движением, и у Юнги в глазах темнеет от его горячей, послушной тяжести. Поэтому от всего вороха соблазнов он первым соскальзывает на землю и ведет коня за собой в поисках сносного место для остановки. Пока он устраивает очаг, Чимин набирает сухих веток. Пока готовит ужин — Чимин приносит им в горсти дикой земляники. По сравнению со вчерашней робостью, а после жадной близостью, к вечеру сегодня Чимин тоже выглядит задумчивым и вновь не совсем уверенным в границах между ними. Садится рядом, однако не торопится жаться и льнуть. — Чего? — спрашивает Юнги, когда ему надоедает играть в гляделки. Губы Чимина шевелятся, но все, что он в итоге может, это просто развести руками. — И даже не расскажешь мне, зачем тебе понадобилось к нашему богу? Если он, конечно, существует. Потому что я и пальцем тебя не трону ни за какие традиции, просто, чтобы ты знал. Никакой невинной крови на белом камне, слышишь? Чимин с равнодушным видом кивает, открывает рот и снова закрывает. Думает, водит пальцами по губам, подбирая понятные знаки, ищет глазами по сторонам. По крайней мере, в этот момент они оба думают не о возникшем прежде напряжении, хоть что-то. Юнги даже решает, что Чимин не ответит. Да и дались ему эти объяснения, это не его дело… Но тут Чимин все же пересаживается к нему ближе, чтобы с осторожностью взять за руку. «У меня был друг, — выводит он на ней. — Его отдали лесному богу на прошлый ритуал — три года назад». Чимин ненадолго задумывается и пишет еще: «Его провожатый не вернулся обратно. Говорят, что они сбежали. Поэтому в тот год лето было засушливым, и дичь ушла глубже в лес, а голодные волки напротив — по ночам охотились на домашний скот…» — А ты что думаешь? «Тэхён бы не оставил меня так, он бы сказал». — Но… — Юнги тяжело вздыхает. — Ты же понимаешь, что так и так… Чимин отворачивается, натягивая капюшон ниже, так что видны только упрямый подбородок да губы, которые он с остервенением терзает зубами. «Я хотел спросить у лесного бога… что с ним стало. Даже если сбежал — я хочу знать. А если нет, то, может, мы бы смогли встретиться еще раз… чтобы попрощаться». Юнги долго молчит, не зная, что на это ответить. Разве есть тут какие-то хоть сколько-либо подходящие слова. Прежде чем легонько подтолкнуть Чимина в плечо. — А может, этот таинственный бог тебя еще потом со мной отпустит? — шутит он, вместо того, чтобы насмехаться над чужой наивностью или упрекать в ней же. Чимин приподнимает краешек капюшона, чтобы выглянуть на него одним глазом, и проблеск его измученной, благодарной улыбки в полумраке ярче золотой краски и звезд, запутавшихся в кронах деревьев… И тут в лесу на границе слуха раздаются чьи-то голоса. Юнги тотчас прислушивается, медленно поворачивая голову. — Трое, на лошадях, что-то ищут — идут цепью. С мечами и стрелами… — бормочет он. — Засыпай и затаптывай костер, нам гости не нужны. Быстро. Пока Чимин немного судорожно мечется по их крохотной стоянке, Юнги принимается потрошить сумки, вытаскивая наружу самое тяжелое. А в Чимина бросает небольшим мешком с едой, приказывая: — Беги и схоронись. Нет, никаких жалобных глаз. Затяни капюшон, чтобы не звенеть, и беги так быстро, как можешь. А если увидишь зайца, то постарайся его обогнать… Я попробую увести их в другую сторону. «Нет!» — Чимин толкает Юнги в грудь, руки нежные, а удар твердый, увесистый. «Я останусь. С тобой». И показывает назад глазами: «Буду прикрывать твою спину». — Ты мое слабое место, ребенок, и твоя спина, а не моя. Как ты не понимаешь? — шипит Юнги. Чимин блестит обидой во взгляде, но за руку, загребающую его в тень под мышку, вцепляется обеими своими, тесно прижимаясь. — Я дам тебе нож, — шепчет Юнги, подкидывая его на коня. — Если со мной что-то случится, сначала убегай. Если не выйдет — бей без жалости, они ее не заслужили и явно не за ней к нам пожаловали. А если не останется выбора… Дальше решай сам. Но по крайней мере, у тебя будут варианты… Ехать в темноте по лесу так же глупо, как на верную смерть. Но они едут — танцуют в лабиринте из монструозных теней деревьев и их острых веток с подлыми корнями, лошадь с тревогой трясет мордой, но Юнги подгоняет ее пятками и вместе с тем ласково поглаживает по шее. — Еще немного, ну… Где-то здесь должна быть река. С другого берега нам будет проще разглядеть, кому ты сдался, Чимин-и… Не по мою же жалкую душу такая честь — воины… И костер наш они уже нашли… Он, вроде бы, снова разговаривает сам с собой, едва-едва различимо за глухим шорохом копыт, однако Чимин все равно сжимает его крепче — все разобрал, понял и испугался. И как вдруг вовремя приходится его молчание, мелькает у Юнги мысль: не будет под руку предлагать бросить его или самому отдать, чтобы избежать проблем. Правда, и крикнуть не сможет — от боли или о помощи, если решит держать обет до конца. В горле закипает злость, угрожая перейти в рычание. И только шелковые пальцы, которые с поддержкой объявляются в ямке между ключицами, тушат его, так ни во что и не разгоревшееся. — Не вернулся, говоришь, провожатый твоего Тэхёна… Боюсь тогда, что если твой друг и жив, то увезли его не по своей воле… Держись — нашли. И берег здесь не для спуска… Река в этом месте неглубокая, но быстрая, шумная и злая, с каменистым, ненадежным дном и ледяной водой. Их лошадь спотыкается на середине, и Юнги, спешившись, приходится тащить ее самому за повод, потому что ночь, испуг и боль, кажется, вконец ослепляют животное. Выбираясь на берег, лошадь спотыкается снова, и на этот раз падает, но хуже всего — роняет Чимина, который запутался ногой в стремени и не успевает вовремя соскочить. — Черт, черт, черт… — шипит Юнги. Первым делом он режет ножом подпруги, удерживающие седло, и сталкивает его на землю вместе с закрепленными сумками. — Пошла! Не повезешь, так хоть отвлеки их немного… Седло с сумками отправляются в ближайшие кусты, колчан и лук — за спину, а Чимина, поднимая с камней, Юнги подхватывает на руки. — Больно? Чимин скрепя зубы мотает головой и жмурится, до хруста вжимаясь в его шею. — Я так и понял. Положу тебя в перелеске, потерпи. Чимин в панике вскидывает на него глаза, но Юнги не смотрит в ответ, и так ясно, о чем пойдет речь. — Да не оставлю теперь, какой толк. Этих нужно остановить, а для этого мне нужны свободные руки. Их преследователи, а теперь нет никаких сомнений, что преследуют именно Юнги с Чимином, вылетают на берег, особо не таясь, с грохотом и под звон сбруи. Первого Юнги снимает сразу. Двое других дергают было обратно к деревьям, но, судя по вскрику, добирается только кто-то один. — Дурные люди — дурные кони, — вздыхает Юнги. — Понеслись без седока, не заберешь… Эх… Он еще какое-то время всматривается во мрак на противоположном берегу и только после этого обращает свое внимание на притулившегося рядом Чимина. Тот дрожит от холода, потому что его одежда тоже отчасти мокрая, и все равно жмется к боку такого же мокрого Юнги. — Не думаю, что до утра он рискнет выйти на берег. Скорее отправится вверх или вниз по течению, чтобы попробовать обойти нас где-нибудь со стороны. Нам нужно найти место поукромнее. Пойдем… Я осмотрю твою ногу чуть позже, ладно? Юнги снова взваливает Чимина на руки, покачивается, но удерживает. Чимин тихо неглубоко дышит, хотя в этот момент сердце у него в груди продолжает стучать по-заячьи. И цепляется озябшими пальцами за отвороты чужого ворота. — Что, и сейчас не заговоришь? — шепчет Юнги, подталкивая его носом. — А я-то рассчитывал, что ты будешь рассказывать мне сказки, чтобы я смог перенести тебя через горы… Чимин устало выдыхает, впрочем, немного обмякая, и бодает его лбом в щеку, да там и замирает. Его дыхание так близко, что у Юнги перехватывает горло от неуместного желания, а сам он машинально покрепче перехватывает Чимина. — Ладно, справимся как-нибудь. Нам главное обсохнуть…