Дар

Следующим утром они напоминают лесных чудищ уже на пару: в волосах у обоих запутались листья и мелкий сор, на лицах перемешалась золотая краска, одежда, несмотря на плащ Юнги, выстилавший их «нору», в земле. Чимин, правда, спал больше на Юнги, чем на этом плаще. Юнги, конечно, поворчал для вида, но обманул сам себя, что так выйдет теплее. В итоге от некоторых образов, которые в полусне проносились через его сознание, ему было даже жарко. Зато Чимин спал тихо и спокойно, как в обнимку с печкой, что по факту не сильно далеко ушло от правды. Когда Чимин с кряхтением выбирается наружу из под корней, где ютилась их лежанка, то поначалу с ужасом оглядывает себя и свое больше не белое платье, а ведь оно было тщательно укрыто под другим слоем одежды. После чего переводит взгляд на вылезшего за ним Юнги и зажимает себе рот, но все равно хрюкает от смеха сквозь пальцы. — Ну тебе хотя бы весело, — бурчит тот. — Нога как? Чимин с осторожностью переминается на месте и весь светлеет от облегчения, видимо, в порядке. Ночью в темноте Юнги худо-бедно наложил ему давящую повязку из полосы, оторванной с края плаща, уповая — лишь бы не перелом и настойчиво отгоняя от себя жестокую мысль, что какая в свете фактов Чимину разница… — Нужно хоть немного отмыться, — вздыхает Юнги. — Лесная маскировка — это, конечно, хорошо, только у меня от нее все тело зудит. Да и освежиться не помешает перед дорогой. Что думаешь? Чимин показывает, что согласен, на ощупь выщипывая из косы обломки веток, а затем, недолго думая, и вовсе начинает ее расплетать. От этого жеста Юнги сперва хочется отвернуться, потому что это слишком — согласно традициям, в которых его воспитывали и которые с детства вбивали в него без объяснения силой, расплетенные волосы других было позволено видеть лишь семье, супругам и на священных ритуалах. Немногим позже Юнги вспоминает, что вообще-то ему не стоило бы лишний раз выпускать этого ребенка из вида. После вчерашнего кто знает, что ждет их еще впереди. А значит, Юнги придется увидеть — и волосы Чимина, и вновь его «подвенечное» платье с вышивкой, возможно, даже то, что под ним… Пока Юнги пытается пережить это маленькое, не различимое снаружи, но основательно толкнувшее его изнутри, потрясение, Чимин вдруг возникает перед самым носом и молча привязывает один из колокольчиков со своих волос ему на пояс. — Ты же знаешь, что так нельзя, — ловит Юнги его за руку. — Так делают только… Но Чимину, кажется, все равно. Он упрямо смотрит в глаза, молча, само собой, молча. И, отступая, взмахивает рукой: «Пойдем?» У реки, как Юнги и предполагал, вместе с верхней одеждой Чимин стягивает с себя и платье тоже, чтобы остаться лишь в светлых свободных штанах. Быстрыми резкими движениями смывает остатки краски, трясет над водой волнистыми от косы волосами, вычесывает их пальцами и без сожаления выбрасывает под ноги обрывки золотых лент. Здесь же полощет от грязи и случайных жучков платье. И все это — искоса кидая в Юнги взглядами. Юнги не понимает, что они означают, лишь выхватывает, пока никто не видит, то сердитые лопатки с созвездиями родинок, то розовые сморщенные локти, тонкую гряду позвонков и ямочки на изящной пояснице. И со вздохом сдирает с себя слой за слоем легкий кожаный доспех, верхнюю рубаху, за ней нижнюю… Ледяной воде, в которую он заходит по пояс, удается отвлечь его, взбодрить, разогнать по венам кровь и адреналин вместе с ней. На какое-то время Юнги почти забывает, что его одолевали беспокойные мысли и сны… Пока что-то не касается осторожно его плеча. Он оборачивается, и Чимин, подрагивая от брызг, что бросает в них течение, стоит прямо перед ним. Простоволосый, с лихорадочно красными щеками, кусая губы и чего-то ждущий. Рука Юнги, которая машинально тянется к его лицу, по-прежнему переполнена адреналином, однако ни капли не дрожит, а ложится на щеку, как будто это самое правильное для нее законное место. И тащит к себе навстречу, сталкивая их телами. Наклоняясь к распахнутым влажным губам, Юнги слышит гул крови в ушах, который напоминает волчий вой. Помнит на краю, что все зря и не нужно, но остановится уже не может. Его приводит в чувство тишина. Нет, вокруг них все еще грохочет, пенясь, река, кричат птицы, щелкают, покачиваясь, деревья, сплетничают цикады. Но Чимин продолжает хранить молчание — ни стона, ни единого случайного звука не раздается от него — лишь тяжело дышит и принимает напор, с котором Юнги сжимает его и мнет. Тогда как сам Юнги готов рычать от свалившейся на него одержимости, рвать платье, если бы то попалось под руку, рушить сопротивление, если бы оно вдруг возникло на пути… Верность Чимина обету означает, что главное его решение осталось прежним — дойти до лесного бога во что бы то ни стало и что бы он сейчас тут не предлагал. Юнги не хочет так, он не понимает — зачем. Зачем дарить ему венчальный колокольчик и нарочно тянуть из волос заколку, зачем отвечать на нежность и привязывать к себе лаской. Ведь Чимин отправляется туда, откуда не возвращаются, и Юнги за ним туда не пойдет. Он осторожно за плечи отстраняет Чимина от себя и ловит его с неохотой проясняющийся взгляд: — Если ты идешь к своему богу, то нам не по пути, Чимин. Тот сжимает губы и после паузы, в которую прячет глаза, едва заметно кивает. Однако затем делает шаг вперед и мягко, просяще вновь вплетается в руки. А Юнги, слабый человек, обнимает его и гладит по голой дрожащей спине и пропускает через пальцы волосы, которых не вправе касаться. — Ты разрываешь мне сердце, ребенок, — бормочет он в эти волосы, утопая в их сладком пьянящем запахе. — В клочья. Почти весь этот день они оба погружены в тишину. Юнги изменяет даже его верная привычка рассуждать с самим собой вслух. Зато голоса настойчиво звучат в его голове — раздражающе громко, наперебой напоминая о том, что ему следовало бы больше волноваться о потере вещей, которые были заранее заготовлены в собственное путешествие к горам, и о затаившемся неизвестно где в лесу третьем противнике. В то время как все, о чем может думать Юнги, это то, как бы выгнать Чимина изнутри, пригревшегося у него под сердцем. Или, в противном случае, как не дать ему уйти, любой ценой. К счастью, Чимин никак не вмешивается в его размышления. А упрямо идет след в след, лишний раз тяжело не вздыхает, не просит отдыха, сам перелезает через поваленные деревья и не жалуется на царапины от веток и мелкие камешки в обуви. Его глаза в полумраке сгущающейся чащи порой странным образом отражают свет, будто имеют некий не совсем человеческий потусторонний отблеск. Так что у Юнги нет-нет да закрадывается ощущение, что с ним и вправду путешествует какой-то заблудший полубог. Разве тогда не логично, что Юнги ведет его теперь обратно к собственным истокам — в божественную колыбель и к жизни среди таких же, как он? Но на закате чужой запах впереди вновь останавливает их. Юнги поднимает руку, преграждая ею путь Чимина, и тихо сообщает: — На этот раз тебе придется подождать меня здесь. Я чувствую масло, усталость и злость. Он, видно, приготовил для нас огненное кольцо. И мне будет легче избежать его одному. Чимин скользит пальцами по его руке до запястья и, опуская ту, рассеянно гладит в основании ладони. — Я вернусь за тобой, — говорит Юнги, а Чимин не возражает, но смотрит в этот момент в другую сторону, словно задумался о чем-то или решается на что-то. — Эй, — Юнги поворачивает его к себе за подбородок и заглядывает в глаза, — я вернусь за тобой, и мы пойдем дальше, слышишь? Со мной все будет в порядке. А затем — как-то само собой выходит — склоняется, чтобы заверить свои слова, прижимаясь к губам. Чимин наконец теплеет, отмирает, улыбается в поцелуй и тянет ему из объятия свой мизинчик. Юнги на это фыркает, обхватывая его своим, и бормочет: — Ну конечно, как же иначе… Не высовывайся только, хорошо? Я серьезно. Сейчас это будет совсем лишним. Сиди тихо, как мышонок. Он уходит вперед, и он не боится. Потому что хорошо знает эти леса, потому что с детства отличался хорошими нюхом и чуйкой, потому что охота — это то, что кормило его, сколько он себя помнит, иначе бы не выжил. И потому что ему совершенно нечего терять, кроме того, кого он хочет сейчас защитить. Юнги плевать, кому служили люди, которых отправили по их следу, плевать, как долго они промышляют похищениями даров для лесного бога и что с этими дарами происходит потом. Юнги не интересует возмездие, а в справедливость он не верит. Он уверен лишь в том, что Чимин не достанется им. С остальным пусть разбираются старейшины в том мире, который он оставил прошлому и к долгому списку проблем которого возвращаться не собирается. К его досаде, избыток запаха масла, которое Юнги с осторожностью обходит стороной, раздражает его чувствительный нос, так что поиск самой засады с человеком в ней, занимает больше времени, чем он рассчитывал. Зато вместе с засадой — неподалеку от нее — находится и последний уцелевший конь. Юнги примечает овражек в котором тот стреножен, и тихо перебирается дальше. Этот третий хрипит, что Юнги не знает, на чью добычу позарился, что если не вернутся они, то за ними придут другие и что потерю синеглазого «дара» так просто не оставят. Слишком дорого он стоил и слишком долго его ждали. — Что же тогда только трое? — едко улыбается Юнги. — Посчитали меня легкой мишенью? Оказывается, их должны были встретить еще в поле, на подступах к лесу и в другом составе, но не рассчитали со скоростью, а в лесу попросту потеряли, недалекие. Что почти все их припасы в качестве приправы были смешаны с сонными травами. Которые не сработали, поскольку Юнги без труда мог обеспечить их с Чимином свежей дичью, и они пользовались этим вместо того, чтобы довольствоваться походными пайками. Юнги возвращается к Чимину под звон мысли, бьющейся об его виски, что, если бы чужим планам суждено было сбыться, Чимин остался бы жив. Неясно какой жизнью, но он бы был где-то в этом мире. Что Юнги выдирает его сейчас из одних когтистых лап, чтобы отдать в другие. Его не радует ни новая лошадь, ни Чимин, который, отряхиваясь от паутины и мошек, появляется ему навстречу. Юнги совсем ничего не может с собой поделать, сгребая его руками и утыкаясь за ухо. — Какого лешего, Чимин… — шепчет он там беспомощно. — Какого, черт возьми, лешего…