Дар

Вдали от озера и буквально одной ногой в их новой неожиданно общей с Чимином жизни Юнги решает, что для начала им не помешает поговорить. Раз Чимин наконец может теперь говорить и чтобы обсудить все то, что они услышали от Сокджина. Иначе воспоминания об этой встрече вместе с попытками в нее поверить заставляют мозг чувствовать себя, словно он вынырнул из какого-то горячечного бреда или все еще тяжело одурманен. На деле же Юнги понятия не имеет, с чего начать. Он сам не помнит, как привязывает лошадь, а вот отходит от Чимина намеренно — чтобы лишний раз не отвлекаться на его близость. И какое-то время они молча разглядывают друг друга с противоположных концов стоянки, пока Чимин не пробует сделать шаг вперед. А Юнги вновь утекает в сторону, так что создается впечатление, будто они противники, которые кружат, примеряясь перед первым ударом. — Значит, дитя лисицы? — А ты волк, — фыркает Чимин и добавляет, усугубляя: — А еще у нас могут быть щенки. Юнги чуть запинается, вновь пораженный этим откровением. Как и тем, что едва заговоривший Чимин способен сбить его с толку первой же попавшейся под руку фразой. Хотя, нет никаких сомнений, вторая часть этой фразы волнует Юнги гораздо больше, чем первая. — Ты… хочешь от меня щенков? Кажется, Чимина приводит в замешательство такой вопрос. Он сосредоточенно покачивает головой и с усердием хмурит светлые брови: — Почему нет? Если я могу… — Но мы знакомы всего несколько дней… — И пускай. Потому что все самое важное о тебе я уже знаю. Что ты надежный, — на этом Чимин снова делает маленький тихий шаг навстречу, — сильный, — делает еще один, — смелый, теплый… — продолжает подбираться крадучись, не ради охоты, а не спугнуть и прикоснуться с поддержкой. — Что ты серьезный и вдумчивый, заботливый и внимательный. Что был со мной нежным и ласковым… Ты нравишься мне, Юнги, — шепчет Чимин ему в шею, уже обхватывая руками за пояс. — И если я нравлюсь тебе… Ой, наверное, это неприлично так говорить. Я должен был подождать, пока ты сам предложишь, если захочешь, да? — Что значит «если ты мне нравишься»? — ворчит Юнги и тянется было обнять его сам… — Ну мы же знакомы всего несколько дней, — вставляет Чимин. — Ах ты! Однако Чимин, заливаясь смехом, отпрыгивает в сторону, и тут вдруг в полной мере проступает его лисья натура, как будто Юнги наконец открывает глаза: из волос показываются острые белоснежные уши, а за спиной по кустам соблазнительно метет пышный хвост, чем-то напоминая летящую на ветру шелковую вуаль. — Не боишься? — улыбается Чимин сладко, но с вполне ощутимыми пряными нотками. — Тебя? — Юнги приподнимает бровь, теперь-то он понимает, почему так хорошо видит в потемках и чувствует вокруг себя все это сочное разноцветье запахов, и это разжигает в нем нешуточный азарт. — Не боюсь, даже если пока еще не могу сделать так же. Научишь? — Что, думаешь, не удержишь меня в своем обычном теле? — А тебе разве самому не хочется поскорее увидеть мою волчью стать? — подзуживает его Юнги и с наслаждением наблюдает, как ярче разгорается жадность в глазах Чимина, и с каким нетерпением он облизывает губы и маленькие острые клычки. — Ты играешь грязно, мой милый избранный. Но даже это мне в тебе нравится. Что я чувствую твою силу и опасность, зная, каким ты бываешь бережным. — Заговариваешь мне зубы? — спрашивает Юнги, а следом резко дергается вперед. Этот прохвост, разумеется, с криком уворачивается, и они какое-то время носятся по стоянке и окружающим кустам, пока Юнги не удается повалить Чимина в мягкую траву, заранее прикрыв чужой затылок ладонью. Чимин под ним забавно фырчит, вертится, елозит, с улыбкой морща нос, однако руками в ответ оплетает сразу же, а вдобавок к этому неожиданно скребет у Юнги в волосах от висков к темечку. И того всего встряхивает от яркой неконтролируемой вспышки удовольствия — так происходит первое в жизни Юнги знакомство с собственной парой волчьих ушей. На инстинктивный рык Чимин выгибает ему под нос свое горло и шепчет, перемежая слова сорванным горячим дыханием: — Когда ты ведешь себя как волк, тогда и будешь волком. Просто отпусти его… К этому горлу Юнги тянуло с самого первого дня, так что он, себя не помня, раз за разом ведет языком по коже, собирая его запах и мелко прикусывая поверх, на что получает от Чимина тоненький жалобный скулеж. — Я… Я… Боюсь, что не сдержусь и сделаю тебе больно… — хрипит Юнги, когда замечает, что его пальцы по сторонам от головы Чимина роют землю удлинившимися черным когтями. — Или не смогу потом вернуться обратно… Чимин снова ловит его голову ладонями, размашисто вторгается в губы и тоже покусывает, хотя далеко не так осторожно, до привкуса крови, он будто бы нарочно злит волка. — Ты не причинишь мне вреда, — произносит Чимин, отстраняясь, и при это твердо смотрит в глаза. — Я помогу тебе вернуться, — добавляет так же весомо, а затем пихает Юнги в грудь, как если бы хотел сбросить. Но Юнги, пошатнувшись, остается на месте, и это нисколько не мешает Чимину вывернуться из-под него белой, отливающей серебром в свете луны лисицей. Та с грациозным приглашением склоняет навстречу Юнги морду, мол, ну как тебе, все еще не страшно? В то время как ее хвост без жалости хлопает его по лицу. Невидимый волк внутри Юнги щерит от обиды зубы, трясет головой, с тревогой потягивается и переминается. А затем отталкивает землю с рыком и без пауз прыгает в темноту за ускользающим хвостом уже на четырех лапах. Быть волком — это совершенное новое, не похожее ни на что чувство, и оно упоительно. Когда прежние правила, традиции и привычки не просто отодвигаются на второй план, но исчезают. А люди превращаются в другую расу, которая более не обладает над Юнги властью, любое из ее требований или обязанностей. Единственное, что теперь имеет значение — это свист ветра в ушах, сердечный барабан, отбивающий стремительный праздничный марш, упругие толчки лап в бархатный мох и мелькающий впереди кончик белого хвоста, обретенная пара Юнги, его стая. Лес и прежде ощущался для Юнги больше домом, нежели поселение, в котором тот вырос, однако сейчас он напоминает Юнги всеобъемлющий и надежно подпирающий небо храм, в котором все, что происходит, намного проще и понятнее: густые запахи выдают, где течет холодная сладкая вода, где затаился заяц, которого Юнги нарочно вспугивает, не для погони, а смеха ради, что на поляне слева, в глубине, немного наискось цветут редкие для окраин, нежные ландыши, делая воздух погони чуточку свежее и звонче, что Чимин впереди, не столько убегающий, сколько петляющий и подначивающий, пахнет весельем, азартом и желанием. Юнги нравится их новая игра, но еще большим восторгом отзывается в груди удивленный писк, когда он сбивает белого лиса с тонких лап в охапку прошлогодних листьев и, придавив собой, принимается порыкивая вылизывать холку с прохладным ароматным мехом. Чимин барахтается под ним, щелкает у самого носа пастью с мелкими острыми зубами, хлещет хвостом, толкается изогнутой спиной, цепляет лапы крючками-коготками, игривыми лишь на первый взгляд и только до тех пор, пока лис не решит всерьез пустить их в дело. Однако вместо этого застывает и пригибает голову, когда чувствует на шее усиливающееся давление зубов. «Сдаюсь-сдаюсь, — раздается в голове у Юнги. — Ты поймал меня, большой страшный волк…» Юнги на секунду теряется, хотя дернувшегося было из хватки Чимина вмиг придавливает лапой обратно. «Ты… умеешь разговаривать так?» «Мы умеем, да, — Чимин хрипло по-лисьему смеется и, извернувшись, косит на Юнги с земли блестящим сияюще-синим глазом. — Мне этого очень не хватало, пока я хранил богу обет молчания. Но такое возможно только в нашей звериной форме. А я все еще не уверен, что ты бы оценил, если б я обернулся при тебе просто без объяснений». «Ты мог бы попробовать объяснить». «Давай будем честны — я думал, что мне не место рядом с тобой, как и среди людей в целом. Хотя… Возможно, то, что меня к тебе так ужасно тянуло, должно было бы подсказать мне, что что-то здесь не чисто…» «И все равно ластился ко мне, даже разделил со мной… — Юнги стынет, осененный подозрительной мыслью, которую в прямом смысле рычит, пригибаясь, в дрогнувшее бело-острое ухо: — Щенки, значит? А со мной человеком у тебя тоже могли бы быть щенки?» «Я не знаю, Юнги, — тихо скулит Чимин. — Правда не знаю. Меня тоже никто не учил быть лисом, хоть я и нащупывал это как-то само собой, постепенно. До меня долетало о чем-то похожем из старых неправдоподобных слухов: как у животных из леса находили человеческих детей или наоборот — в поселении вдруг рождались косматые зверята. И я бы… очень хотел этого». «Моих щенков? МОИХ? О которых бы я никогда не узнал». «Наших, Юнги, — нежно напоминает ему Чимин. — Даже если бы нам пришлось расстаться, они бы все равно были нашими». Опомнившись, Юнги наконец замечает, как от него пахнет грустью и виной, вертлявый пушистый холмик больше не сопротивляется, не бьется за свои слова или свободу, а обмякает и покорно растягивается по земле, не скребут вокруг задорные когти. И вот уже Юнги испытывает стыд за такую собственническую эгоистичную вспышку. Он со вздохом и осторожностью подталкивает Чимина перевернуться на спину, чтобы с извинениями обтереться носом об его морду и горячо обнюхивает розовые изнутри уши, лоснящийся воротник у горла и теплые подмышки подогнутых мягких лап. «Прости. Это обида от мысли, что я мог потерять вас, так ранила меня, что на несколько мгновений я ослеп от боли. А сейчас я снова счастлив, что ты здесь со мной, и буду ценить это изо всех моих возможных полуволчьих сил». «Мой Юнги, — урчит Чимин, тоже облизывая Юнги морду и укутывая их обоих запахом нагретого гнезда и нежности, которыми звучит его счастье. — Вожак моей стаи. Жду не дождусь увидеть, как будут выглядеть наши дети. Будут ли они такими же красивыми, как их отец…» Глядя на хрустальную чистоту Чимина, Юнги больше не обманывается ее хрупкостью и беззащитностью. Ему почти сразу приходится на своей же шкуре испытать и остроту маленьких зубов с когтями, и ловкость юркого тела, которое нет-нет да борется с ним якобы в шутку, но с нешуточным воодушевлением. Будто таким способом проверяет авторитет выбранного спутника на выдержку и подлость приемов. Или показывает свой собственный, быть может, чуть поскромнее, хотя ни в коем разе не слабее, упорный и яростный. Теперь за свежей нежностью Чимина Юнги видит еще горящую на дне его глаз страсть и горит от нее сам, физически, со знанием, что уже успел позволить себе (и что ему позволили), перекидываясь из волка в человека и обратно, как топил и нежил в бережности, а затем, уплывая рассудком в низменные животные инстинкты, затыкал собой с намерением не потерять ни капли семени, которое могло бы стать их щенками. Чимин от случая к случаю фыркал и ворчал, но ни разу не одернул, не оттолкнул и не пристыдил, только тянул руки навстречу с тихим, но требовательным «ещё». У подножия гор, к которым они выходят из леса, в их теперь общий на двоих запах вплетается едва заметное, еще несмелое послевкусие жимолости. Первым, кажется, его замечает Юнги, пусть до него тоже не сразу доходит, что для цветения волчьей ягоды не самое подходящее время, да и не попадалась она им по дороге на глаза ни случайно, ни нарочно. Волчья ягода, снова и снова крутится в его голове мысль, пытаясь о чем-то подсказать. И когда Юнги все-таки разгадывает ее, то полночи проводит, уткнувшись в шею Чимина, с тем засыпает и с этим же просыпается. — Что? — мурлычет Чимин, выныривая из сна от тихих поцелуев в лоб с висками, и тяжело ворочается в тесном жарком клубке из объятий и всей имеющейся у них одежды, которой Юнги успел подоткнуть его со всех сторон за ночь. — Давай поставим наш дом здесь. У того ручья, в котором тебе так понравилось вчера плескаться и ловить рыбу. На носу осень, и я против, чтобы ты мерз. — Больше не хочешь в горы? Почему? — Не хочу тащить в них тебя. — Раньше так вопрос не стоял. Мы же вместе собирались… — Раньше было раньше. А сейчас вот так… — неловко оправдывается Юнги. От этого теперешнего «вот так» ему страшно, терпко, больно, и хочется хохотать, орать и одновременно плакать. Зная, что он больше не один. Но Юнги боится напугать Чимина и вместе с тем боится лопнуть от всего этого разом. — Почувствовал? — шепчет ему на ухо Чимин. — Мгм, — урчит Юнги, прижимая его крепче. — Значит, остаемся. Дом — звучит замечательно.