Дар

Прежде, чем устроиться на ночевку, они уходят еще глубже в лес, пока в воздухе не перестает тревожно сквозить маслом и посторонним присутствием. Но все ближе к конечной точке их пути Юнги вконец измотан ее предчувствием. Пока они готовятся ко сну, мягко выскальзывает из-под протянутых к нему пальцев Чимина и вздрагивает, как от удара, на прижавшееся к спине тепло, которое не решается его обнять. Заснуть в таком состоянии у него не выходит, говорить больше не о чем. Да и как, если каждое прикосновение сейчас, пусть даже к ладони, причиняет почти физическую муку. Так что Юнги просто лежит с закрытыми глазами, выравнивает дыхание на счет и молится лесному богу, чтобы его не существовало. Ближе к рассвету, в тот самый момент, когда в ожидании восхода солнца особенно зябко, за спиной тихо вздыхают. Юнги чувствует, как исчезает тепло, различает шорох одежды. Чимин долго стоит подле лошади, гладит ее задумчиво, но не отвязывает. Он собирается уйти один, прошивает Юнги догадкой. И если он так… Да к черту это «если»! Юнги садится на своем месте и прямо смотрит в застывшую спину. Молчит. Это будто их взаимное наказание теперь друг для друга. Чимин может отправляться хоть на все четыре стороны, только вот у Юнги тоже есть право на собственные решения. И он уж точно имеет это право на то, чтобы попрощаться. Чимин медленно поворачивается, его светлое лицо полно пасмурного непролитого горя. Юнги остается лишь сжимать зубы, потому что броситься утешать, как хотелось бы, не поможет им и не спасет. Но Чимин так же медленно возвращается к нему сам. Опускается на колени рядом, снова замирает, а потом, решившись, плавно перетекает на колени. Юнги продолжает наблюдать за ним, комкая края плаща в ладонях, но не препятствует и не понукает. Правда, когда Чимин пробует взять его за руку, отводит ту и качает головой: Юнги не нужны слова, и извинения не нужны тоже. Чимин какое-то время разглядывает его лицо, прослеживает подушечками пальцев, будто запоминает напоследок, находит на шее пульс, разглаживает и разминает плечи, слушает стук в груди. И вдруг начинает распутывать завязки на рубахе. После короткого замешательства Юнги подается чуть вперед, чтобы поймать его взгляд. А Чимин смотрит в ответ без проблеска сомнений или вины и тащит с себя потрепанное платье. «Это плохая идея. Это очень плохая идея…» — думает Юнги, уже подминая его под себя и даже не замечая этого. Но Чимин тихо задушено стонет под его руками, а значит, здесь и сейчас они собираются нарушить абсолютно все правила, что были предусмотрены традициями «дара». И, возможно, надеется Юнги, эта идея вовсе не так плоха в конечном итоге… От образа «подношения» в Чимине не остается ровным счетом ничего: стерта золотая краска, потеряны украшения и ленты, вновь по плечам течет не прибранный водопад волос, а прежде чистая гладь кожи отмечена страстью и собственничеством. И Юнги в открытую любуется ей, пока еще есть возможность, без оговорок предпочитая пришедшему в негодность праздничному наряду. Чимина не смущает ни его пытливый взгляд, ни собственная нагота — он самозабвенно продолжает расцеловывать Юнги лицо, трется с нежностью об щеки и сплетает в маленькие наивные косички черные пряди волос с белыми. — Прошу тебя, не уходи, — просит его Юнги, впервые просит кого-то о чем-то. — Давай сбежим. Чимин целует его в губы вместо ответа, однако это он и есть: что Чимин не отступит и тоже просит Юнги — не просить о таком. — Тогда я пойду с тобой. До конца. На это Чимин яростно мотает головой: «Ты останешься и будешь жить». — Без тебя? Буду? Но Чимин прячется от его глаз, обнимая за шею. Безмолвное озеро встречает их на закате. Спокойное, почти неестественно ровное и прозрачное. Здесь не слышно пения птиц и шороха жизни леса. Не качает траву по берегам, да и нечему качать — воздух среди деревьев неподвижно застыл, словно само время остановилось. Юнги никогда всерьез не верил в эти сказки про божества и духов, однако тут крепче стискивает пальцы Чимина, который идет с ним рука в руку, и цепко озирается по сторонам, ожидая неизвестно чего. Он никак не готов к тому, что, не дойдя до воды какой-то десяток шагов, сама земля вдруг провалится под его ногами, затягивая все глубже и при этом безжалостно сжимаясь, как исполинская карающая длань. До сдавленного со всех сторон Юнги, на голову которого сыплются комья земли и мха вперемешку с камнями, не сразу доходит, что за странный звук заполняет пространство, как крик птицы, у которой разоряют гнездо. Пока не осознает, что это Чимин зовёт его, разгребая землю руками. — Юнги, Юнги, нет… Только не он, заберите меня! Вам же нужен я! Юнги! — Он обесчестил тебя, дитя, — произносит голос, который одновременно раздается будто бы со всех сторон, и даже молчаливые прежде деревья вибрируют в унисон с каждым его словом. — Нет, это я! Я сам отдал ему себя. И сам захотел забрать для себя хоть что-то напоследок. Прошу, пощади его, лесное божество… В следующее мгновение сумрак в воздухе над ними чуть сгущается, и невидимая рука рывком вытаскивает Юнги из почти сомкнувшейся могилы на ноги. А Чимин вцепляется в него насмерть без оглядки на грязную одежду и то, что ребра и царапины у обоих саднят и ноют. — Так это… твой избранник, дитя? — во все еще бестелесном голосе звучит неуверенность. — Ты привел его, чтобы познакомить со мной? — Это мой… — начинает было Чимин, сбивается с мысли и теснее льнет к Юнги, который тоже судорожно прижимает его к себе. — Да, это мой избранник. Но это он привел меня сюда, потому что… я его попросил. В этом году я был избран твоим суженым, лесной бог… — Никак не могу понять… — над водой вдруг возникает легкое голубоватое свечение, которое, приближаясь к берегу, обретает вид потрясающей красоты мужчины, овеянного складками свободного традиционного костюма. — Зачем же тебе, дитя, быть моим суженым, который, между прочим, у меня давно есть, если у тебя тоже, как я вижу, есть свой? — Меня выбрали тебе в дар, — шепчет Чимин. Пока Юнги, к своему стыду, с трудом ловит обрывки разговора, потому что от звуков этого голоса у него бегут мурашки и сладко ноет в груди, у которой он держит Чимина. — Вы все еще пользуетесь этими своими глупыми выдумками? — всплескивает рукавами бог. — Как же это утомляет. Еще немного, и я все-таки спрячу от глаз лес всем в назидание. Тем более после того, как в нем стали красть ваших же детей… — Тэхён… — ахает Чимин. — Мой друг, его отправили к тебе до меня… Быть может, ты знаешь, что с ними стало, лесной бог? — Как-то мы не с того начали, — замечает тот. — Зовите меня лучше Сокджин. «Лесной бог» звучит как-то… мелко. Я бог не только этого леса, но откуда вам знать. И не только бог, если так подумать. Хотя в нашем случае это не имеет значения. А как назвали вас, дети? Юнги с Чимином, опомнившись и не сговариваясь, кланяются. Впрочем, далеко друг друга не отпуская. — Я Чимин, а мой избранник — Юнги. — Ну надо же, «несгибаемая воля» и «мудрость». Достойный союз. Моему мужу бы понравилось, я бы вас представил, да только он сейчас со своей призрачной конницей на охоте за расшалившимися духами… — Сокджин несколько секунд о чем-то молчит, задумывавшись. — К слову, — отмирает он наконец, — Чимин-а, а ты знаешь, что твой избранный тоже не совсем человек? «Что?» — холодным потом и паникой вдруг сковывает Юнги. — Кажется, он и сам не знает. Значит, не обманул. Хотя волчью метку на тебе все же оставил. Что же ты забыл среди собачьего племени, волчий сын? Подбросили или украли? Знаешь ли, что твое потомство родится волчатами? — Й-а не… — шепчет севшим голосом Юнги. — Мне не рассказывали. Никто и не помнит, откуда… Я… Могу быть опасен? — Только не для него, — улыбается Сокджин, глядя на Чимина. — Он уже твой. А вот для тех, кто захочет за ним прийти или за твоей стаей, еще как. Есть в моем лесу такие же, как и ты. Я позову их, чтоб вам было не скучно. Ладно сам с собой, уж разберешься как-нибудь, но учить детей быть перевертышами — дело важное и кропотливое, тут без помощи стаи не обойтись. — Вряд ли у нас… — начинает было Юнги и осекается от выражения чужого лица. — Да, — со вздохом соглашается Сокджин. — «Вряд ли» — это не про вас двоих. Чимин твой — ребенок нашей белой лисицы с синими глазами. Но он об этом уже знает, так ведь? Давно ли ты научился обращаться, дитя? — На совершеннолетие, — тихо бормочет Чимин, снова утыкаясь Юнги в грудь. — Прости меня. А Юнги чувствует, как земля уходит у него из-под ног даже от намека на надежду, что Чимин останется с ним, и у них… могут быть дети. — Ты мог бы украсть его, мог распорядится им, как тебе захочется. Но вместо этого принял его выбор и привел ко мне. Слабак, — беззлобно фыркает Сокджин. — И за это я вверяю тебе его счастье, чтобы оно было у вас общим. За то что дал нам увидеться, Юнги. Таких подданных еще поискать, и я рад такому пополнению в нашей семье. — А как же Тэхён?.. — вдруг вспоминает Чимин. — О, он здесь, милый, — из воздуха рядом с Сокджином проступает светлый парящий образ юноши, с которым немного пугающе контрастирует темный широкоплечий сгусток ночи за его спиной. — Ему не успели причинить вреда, и он в порядке, не переживай. Как видишь, моя верная тень теперь не отходит от него и на шаг. Решила оставить его себе. Но похоже, что это взаимно. Тэхён посылает Чимину с Юнги беззвучный воздушный поцелуй и, пойманный в объятие из черного плаща, вместе с ним вновь растворяется в воздухе. — Вот так просто? И даже не обнимет старого друга? — ворчит Юнги. — Ни ему, ни мне нельзя вас касаться, — с грустью улыбается Сокджин, — иначе вы уйдете вместе с нами. Но ваше время еще не пришло. Вы можете вернуться на берег моего озера, когда проживете отмеренную вам земную жизнь. И если пожелаете, то я обниму вас обоих, чтобы поприветствовать на изнанке этого мира. А сейчас время прощаться, вам не на пользу находиться здесь слишком долго. — Сокджин-хён! — в спешке зовет Чимин, когда контуры тела над водой начинают постепенно блекнуть, сливаясь с его кристальной гладью. — Что такое? — Спасибо тебе. — Разве есть за что? — доносится смешок из вновь застывшей пустоты. — Я ничего не сделал. Вы все сами. А если вдруг встретите по дороге призрачную конницу, то передайте всаднику с глазами дракона, что его уже заждались.