Невыносимый генерал и его парадокс

Лейн давно перестала ждать его в условленное время. Дмитрий никогда не приходил вовремя — то задерживался на совещании у генерала, то ввязывался в какую-нибудь потасовку с новобранцами, то просто забывал, который час, потому что в его голове всегда было слишком много всего. Стратегии, карты, чужие жизни, её лицо. Он говорил, что помнит его всегда, даже когда не помнит, какой сегодня день. Сегодня он ввалился в её комнату далеко за полночь. Дверь открылась без стука — Дмитрий никогда не стучал, и она давно перестала вздрагивать от этого. Он стоял на пороге, заполняя собой весь проём — высокий, широкоплечий, в расстёгнутой шинели, из-под которой виднелась помятая рубашка. Его волосы, обычно зализанные назад, растрепались и падали на лоб. На скуле был свежий синяк. На губах — ухмылка, от которой у неё всегда всё внутри переворачивалось. — Не ждала? — спросил он, хотя знал ответ. — Ждала, — сказала Лейн, откладывая книгу. — Как всегда. — Прости, задержался. Пришлось объяснять кое-кому, почему не стоит трогать мою женщину. — Он прошёл в комнату, сбрасывая шинель на стул. — Бедняга теперь неделю будет объяснять уже врачу, почему у него челюсть хрустит. — Дмитрий, — она покачала головой, но уголки губ уже ползли вверх. — Тебе скоро полвека, а ты всё дерёшься, как мальчишка. — Полвека? — он сделал оскорблённое лицо. — Женщина, мне сорок три. Это ещё даже не полвека. Это, можно сказать, расцвет. Вот погоди, доживу до пятидесяти — тогда и будешь называть меня стариком. А пока... Он не договорил. Подошёл к кровати, наклонился и прижался губами к её рту. Поцелуй был крепким, с оттенком табака и того травяного чая, который он пил на ночь. Его ладони — большие, мозолистые, с вечно обломанными ногтями — легли на её плечи и сжали, притягивая ближе. Лейн застонала в его губы и сама потянулась к его рубашке. — Я скучала, — прошептала она, когда он на секунду оторвался, чтобы глотнуть воздуха. — Я знаю, — ответил он, и его голос стал ниже, глубже. — Я тоже. Но сначала — ты расскажешь мне, почему сегодня без ужина? И не смотри на меня так, я видел нетронутую тарелку в столовой. Ты опять забыла поесть, потому что зачиталась? — Дмитрий, сейчас не время для... — Всегда время. — Он отстранился и посмотрел на неё строго, почти по-отцовски. — Ты — моя женщина. Это значит, что я обязан следить за тобой. Ты думаешь, я только для того нужен, чтобы по ночам приходить и портить твою постель? Нет. Ещё я должен портить тебе нервы. Поешь. Потом продолжим. Она закатила глаза, но в груди разлилось тепло. В этом был весь Дмитрий: грубый солдафон, который только что кому-то сломал челюсть, и тут же — заботливый ворчун, который не пропустит пропущенный ужин. Лейн послушно взяла с тумбочки яблоко и демонстративно откусила. — Доволен? — Почти. — Он усмехнулся. — Теперь можешь меня раздевать. Она отложила яблоко в сторону и потянулась к его рубашке. Пуговица за пуговицей — медленно, потому что он смотрел на неё сверху вниз с этим выражением, от которого колени становились ватными. Когда рубашка упала на пол, она провела ладонями по его груди — широкой, покрытой старыми шрамами, с редкими тёмными волосками. Дмитрий не был идеален. На боку у него был длинный кривой шрам от ножа, плечо пересекала отметина от пули, а на рёбрах темнел синяк — свежий, сегодняшний. Но для неё он был красивее всех мужчин, которых она когда-либо видела. — Любуешься? — спросил он с усмешкой. — Изучаю ущерб, — парировала она. — Ты опять подставился. — Это не ущерб. Это боевые отметины. — Он перехватил её запястья и прижал их к кровати по бокам. — А теперь хватит разговоров. Я пришёл не для того, чтобы ты ставила мне диагнозы. Он наклонился и прижался губами к её шее. Его рот был горячим, требовательным — он целовал её так же, как жил: напористо, без полумер. Язык прошёлся по коже, зубы прикусили мочку уха, и Лейн выгнулась, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Его руки тем временем уже задирали её ночную рубашку вверх, и прохладный воздух коснулся обнажённого живота. — Сними, — приказала она, и он сдёрнул рубашку через её голову. Под ней ничего не было. Дмитрий замер на секунду, разглядывая её обнажённое тело при свете одинокой свечи, и его глаза потемнели. — Вот зачем ты так, — проговорил он хрипло, — лежишь тут без всего, пока меня нет. Знаешь же, что я не смогу нормально соображать, когда вернусь и увижу это. — На это и расчёт, — улыбнулась она. — Ах ты ж... Он не договорил. Его рот накрыл её грудь — жадно, почти грубо. Язык обвёл сосок по кругу, затем втянул его в рот и начал посасывать с ритмичным, настойчивым давлением. Его пальцы сжали вторую грудь, перекатывая сосок между большим и указательным, и Лейн застонала, запуская руки в его спутанные волосы. Он переключился на другую грудь, проделывая с ней то же самое — рот, язык, лёгкие укусы, — пока она не начала дрожать под ним. — Нравится? — спросил он, отрываясь на секунду. — Да... Дмитрий, пожалуйста... — Пожалуйста — что? — он посмотрел на неё с усмешкой, и в свете свечи его глаза блеснули опасным весельем. — Скажи, что ты хочешь. Ты же знаешь, я старый солдат, нам нужно всё объяснять словами. Лучше по буквам. — Боже, ты невыносим. — Невыносим, но ты всё равно моя. Парадокс. Давай, Лейн, по буквам. — Я хочу, чтобы ты сделал мне приятно, — выдохнула она, краснея. — Там. Ртом. — Вот так бы сразу, — довольно проговорил он и начал спускаться вниз. Его губы прошлись по её животу, оставляя влажные поцелуи, пока он не оказался между её бёдер. Он раздвинул их широко, устраиваясь поудобнее, и на секунду замер, просто глядя на неё — раскрытую, влажную, дрожащую от нетерпения. — Ты всегда такая мокрая, когда я прихожу, — заметил он. — Может, я должен приходить почаще? — Может, ты заткнёшься и займёшься делом? — не выдержала она. Дмитрий рассмеялся — низко, утробно, — и припал ртом к её складочкам. Он не был нежным любовником. Его язык работал мощно, ритмично, без предварительных ласк. Он сразу накрыл ртом клитор и принялся посасывать его, пока два пальца входили в неё — глубоко, по самые костяшки. Лейн вскрикнула, хватаясь за простыни. Его пальцы двигались внутри, то сгибаясь, то распрямляясь, пока рот продолжал терзать её чувствительную точку. Она чувствовала его щетину на внутренней стороне бёдер — колючую, царапающую, и это добавляло ощущениям остроты. — Дмитрий... — простонала она, и её бёдра начали двигаться сами, навстречу его рту. Он что-то промычал в ответ — вибрация прошлась по её клитору, и она закричала. Волна удовольствия была такой резкой, что на глазах выступили слёзы. Она кончила, содрогаясь, и Дмитрий продолжал вылизывать её, пока последние судороги не стихли. Затем он отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на неё с довольным видом. — Один — ноль в мою пользу, — сказал он. — Но игра не окончена. Он рывком стянул с себя оставшуюся одежду. Его член — толстый, тёмный от прилившей крови, с выступающей веной — упирался ей в бедро, пока он нависал сверху. Лейн облизала пересохшие губы и потянулась к нему, но Дмитрий перехватил её руки и завёл над головой, прижимая запястья к подушке. — Нет, — сказал он. — Сегодня я веду. Ты просто лежи и получай удовольствие. Поняла? — Да, — выдохнула она. Он вошёл в неё одним резким движением — до упора, до звона в ушах. Она закричала, и он замер, давая привыкнуть. Его лоб прижался к её лбу. — Больно? — спросил он, и в его голосе мелькнуло искреннее беспокойство. — Нет, — соврала она. Было немного. Но она не хотела, чтобы он останавливался. Дмитрий посмотрел на неё — внимательно, сканируя лицо на предмет настоящей боли, — и, убедившись, что она в порядке, начал двигаться. Его темп был грубым, быстрым, солдатским. Никаких долгих прелюдий теперь — только глубокие, мощные толчки, от которых кровать скрипела в такт, а свеча на тумбочке подрагивала. Его ладони сжимали её бёдра, притягивая ближе на каждом движении, и она чувствовала, как его пальцы оставляют синяки. Плевать. Завтра она будет на них смотреть и улыбаться. — Ты такая узкая, — прорычал он. — Каждый раз как в первый. Я не могу... не могу насытиться тобой. — Тогда не надо, — простонала она. — Не останавливайся. — И не собирался. Его темп стал ещё быстрее. Толчки были резкими, жёсткими, выбивающими воздух из лёгких. Он приподнялся на локтях и посмотрел вниз — туда, где их тела соединялись, — и его челюсть сжалась. Зрелище того, как его член входит в неё и выходит, покрытый её соками, заводило его до безумия. — Посмотри на нас, — проговорил он хрипло, — посмотри, как мы подходим друг другу. Ты и я. Как патрон и патронник. Боже, я слишком старый для таких сравнений. — Дмитрий! — она почти рассмеялась сквозь стоны. — Что? Я серьёзно. Ты для меня — идеальный калибр. — Заткнись, пожалуйста, и продолжай. — Слушаюсь, — он усмехнулся и ускорился. Она чувствовала, как удовольствие снова скручивается внизу живота — тугое, горячее, невыносимое. Её пальцы вцепились в его плечи, оставляя полумесяцы от ногтей. Он двигался внутри неё с какой-то животной силой, и она понимала: он тоже близко. — Кончай, — приказал он, и его рука скользнула между их тел. Большой палец лёг на клитор и принялся растирать его быстрыми, жёсткими движениями. — Кончай для меня, Лейн. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешь меня. И она кончила — с громким, хриплым криком, который наверняка разбудил половину казармы. Её тело содрогнулось, внутренние мышцы сжались вокруг него, и Дмитрий, не выдержав, последовал за ней. Он излился глубоко внутрь с глухим, гортанным стоном, и его тело рухнуло на неё — тяжёлое, горячее, дрожащее. Они лежали так несколько минут, пытаясь отдышаться. Свеча догорала, отбрасывая на стены танцующие тени. — Я, наверное, слишком тяжёлый, — пробормотал Дмитрий, но не двинулся. — Ты в порядке, — ответила она, проводя пальцами по его шрамам. — Знаешь, — сказал он вдруг, — когда я был молод и глуп, я думал, что самое важное в жизни — это выжить. Потом — что самое важное — это победить. А теперь... — он замолчал, подбирая слова. — А теперь? — подтолкнула она. — А теперь самое важное — это вернуться к тебе. И знать, что ты ждёшь. Даже если я опоздал на три часа. Даже если у меня синяк на пол-лица. Ты всё равно смотришь на меня так, будто я — единственный мужчина в этом проклятом мире. — Потому что так и есть, — прошептала она. — Тогда я буду приходить. Всегда. Даже когда мне будет шестьдесят. Даже когда я начну шамкать и забуду, зачем вообще пришёл. Ты просто напомни мне: я пришёл, чтобы любить тебя. Договорились? — Договорились. Он наконец скатился с неё, лёг рядом и притянул её к себе — крепко, как будто она могла исчезнуть. Его ладонь легла на её живот, и через минуту послышалось его ровное, глубокое дыхание. Он заснул первым, как всегда. Лейн лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как где-то внутри неё расцветает покой. Её солдат. Её грубый, нежный, невыносимый Дмитрий. Она поцеловала его в плечо, устроилась поудобнее и закрыла глаза. Завтра он опять уйдёт. Завтра опять будет ждать его до полуночи. Но сегодня — сегодня он был здесь. И этого было достаточно.