Приливы и отливы | Ebb and Flow

Их связала воедино сила бо́льшая, чем судьба, — выбор. Дай они судьбе волю, она, несомненно, оказалась бы привязана к мальчику-герою Аватару. Большинство и без того считало её таковой — словно это было естественным ходом вещей. Победить Лорда Огня, спасти мир, восстановить равновесие, осесть, выйти замуж и нарожать детей, которые восполнят почти истреблённый народ. Ну конечно, почему бы и нет? В том-то и дело, что Катара и правда хотела последних трёх пунктов (по большей части). Хотела всегда, просто не считала это возможным до недавнего времени, когда первые три оказались выполненными. Туи и Ла, как же она их хотела... просто... просто не сейчас. Мир, как она успела понять, оказался вещью зыбкой и хрупкой. Равновесие — не менее. И да, они завершили Столетнюю войну, да, настало время покоя, но покой этот распространялся слишком медленно, и, если пустить его на самотёк, оставить без присмотра и надеяться, что он сам доберётся до самых дальних и тёмных уголков мира, — он попросту угаснет. Сейчас, возможно, больше, чем когда-либо, у неё были дела, люди, которых нужно исцелить, народы, которые нужно помирить, мир, который нужно восстановить. Как кто-то вообще мог ожидать, что она сейчас остепенится? Сейчас, когда она только-только обрела... хотя, что именно она обрела? Друзей и семью, конечно, — больше, чем можно сосчитать. Уважение, верность, пожалуй, даже преданность. Но главное — она нашла кусочки самой себя и свободу, которой никогда бы не узнала, останься она дома, и с которой теперь ни за что не расстанется. Сокка понимал это в ней без всяких слов. Видел в ней, наблюдал, как она росла, менялась, расправляла крылья все эти долгие месяцы, замечал, как напрягались её плечи в последние дни, стоило кому-то заговорить о её «дальнейших планах». Как каменела челюсть, когда спрашивали о «личной жизни». Она знала: он никогда не стал бы принуждать её остаться, даже если бы Хакода и Бабушка настаивали. Сокка вмешался бы. Он всегда будет ждать её возвращения, но никогда не подрежет ей крылья теперь, когда она научилась так летать. «Дальнейшие планы». Катара фыркнула про себя. Они, разумеется, имели в виду не переговоры, не договоры и не восстановительные работы, — но она-то только об этом и думала. Предстояло ещё столько всего, что становилось почти пугающе. И, как бы она ни пыталась — а она пыталась, заглядывала глубоко в сердце и разум, — Аанг не появлялся ни в одном из её планов на будущее вне пределов дружбы и политики. Она, во всяком случае, не собиралась участвовать в рождении следующего поколения магов воздуха, разве что в роли целительницы, принимающей роды у будущей матери. Но эти дети появятся не от неё, совершенно точно. Если честно, от одной мысли обо всём этом её мутило. В конце концов, они всё ещё были юны, а Аанг — и того младше. Он требовал от неё столько материнской заботы, что она даже надеяться не могла увидеть его в том свете, в каком его видели все вокруг; и, даже когда забота перестанет быть ему нужна, она была уверена, что чувства её не изменятся. И, помимо всего прочего, её целовали всего дважды. Но главное — сама мысль о детях с Аангом. Она так и не оправилась от чувства предательства, отравившего её мысли о нём после того вечера с актёрами с Угольного острова. Право, которое он (и, кажется, весь проклятый мир) считал, что имеет на неё, оставляло внутри что-то липкое и неправильное. Словно она была данностью, наградой, неизбежностью. Ничего этого она не желала. И, если уж быть до конца честной с собой, изрядная доля её горечи проистекала от того, что, когда она представляла себе будущее, в нём неизменно присутствовало другое лицо. Высокие скулы и золотые глаза... Это лицо она начала видеть, стоило закрыть глаза, задолго до того, как это стало уместным. Вспышка пламени, бледные пальцы, сжавшие её запястья, свисающее ожерелье матери. Упрямая решимость, следовавшая за ними по пятам, возникавшая, казалось, каждый раз, когда она оборачивалась. Тайна, разделённая в Хрустальных катакомбах, охота на убийцу и неизменное принятие всего, чем она когда-либо была. Она изо всех сил пыталась похоронить всё это: любопытство, толчки в сердце. Ведь между ними была война, и долгое время они оставались врагами. Противоположности — свет и тьма, добро и зло, вода и огонь. Но вселенная словно нарочно сталкивала их снова и снова, будто говорила: «Смотри! Вот же! Вот твоя судьба!» Потому что всё никогда не было таким чёрно-белым, а скорее — смешанным серым, вечно сливающимся. И раз или два ей казалось, что, возможно, она могла бы это получить. Слишком долгий взгляд, задержавшееся прикосновение, напряжённый спарринг, который почти-почти перетёк во что-то большее. Кажется, только Суюки догадывалась, куда отказывалось двигаться сердце Катары: многозначительно приподнятые брови и выразительные взгляды поверх костра. Но шла война. У неё были заботы поважнее, чем размышлять, отвечает ли новоиспечённый Лорд Огня на её чувства. Они и сейчас остались. Так что касаемо дальнейших планов — она решила, что разобраться в этом, продолжая продвигать мир, — идея ничуть не хуже прочих. И если кому-то такой ответ не нравится — что ж, она стремительно переставала желать об этом тревожиться. Она проворчала нечто подобное, себе под нос и невпопад, за завтраком наутро после коронации Зуко, пока все по очереди делились планами и расписаниями поездок. Суюки уезжала первой, с нею Тоф. Они направлялись сперва в Ба-Синг-Се, посмотреть, как там обустраиваются дела, а потом — каждая к себе домой. Тоф, похоже, горела энтузиазмом куда меньше Суюки: что-то насчёт формальностей и подчистки хвостов, после чего наконец-то можно будет наслаждаться покоем. Сокка, как она знала, собирался вернуться домой с Хакодой, чтобы отстраивать Южное племя Воды. Аанг намеревался странствовать, путешествовать по великим народам и выступать в роли посла мира. Но Катара? Она и сама хотела вернуться домой — повидать семью, провести с ними время. Но только самую малость. Мысль остаться на Южном полюсе зудела под кожей, в голове возникал образ клетки, и от этого становилось ещё гаже. Она любила свой дом и свой народ, она сражалась и проливала за них кровь, и всегда будет. Но что-то в ней неуловимо изменилось, и оставаться там навсегда теперь ощущалось неправильно. Бесцельно скитаться ей тоже не казалось правильным. Нет, сейчас ей как никогда нужна была цель. Беда лишь в том, что именно она не знала, в чём эта цель заключалась. Катара помрачнела, вонзая вилку в дыню, и проигнорировала встревоженный взгляд, брошенный в её сторону, пока остальные возбуждённо болтали. Она отключилась от всех, даже от пристального, задержавшегося взгляда Зуко.

***

Их дни в последующие недели проходили по одному из двух сценариев: либо уютные, согретые обществом друг друга, связью и безопасностью прежнего пузыря, либо замкнутые в череде собраний, мирных переговоров, планирования и душных официальных приёмов. Вот и сейчас, после долгих часов совещаний, их затянули на один такой — с лидерами нескольких народов — под видом «празднования». Они набросали план восстановления земель Царства Земли, которые отец Зуко стёр с лица планеты во время прохождения кометы Созина. Потребовалось немало переговоров и задабриваний, но в итоге было принято решение построить общий город, открытый для всех магов и обычных людей. Строительство должно было начаться в течение месяца. А потому были объявлены торжества — за счёт нового Лорда Огня, разумеется («меньшее, что он может сделать», — говорили некоторые). Катара ловила себя на том, что скрипит зубами, и продолжала это делать, когда вечер вошёл в полную силу и она заметила, как её отец, беседуя с Вождём Северного племени, не слишком умело поглядывает на неё. Ей не хотелось знать; она и так догадывалась. Она едва не прокусила язык от усилия, которого стоило держать рот на замке. Особенно когда видела, как вокруг других девушек вьются молодые ухажёры (Тоф даже позабавилась с парой из них), а её сторонятся. Их красноречивые взгляды то и дело метались к неизменно приближающемуся Аватару, и это говорило само за себя. На мгновение ей стало любопытно: если бы её стихией был не вода, а огонь, вырывался бы у неё сейчас пар из ушей? Приходилось ли Зуко когда-нибудь беспокоиться о том, что от досады у него закладывает уши паром? Она, конечно, видела его в ярости многократно, но, вероятно, он умел выпускать это наружу. Зато, если она продолжит держать всё в себе, пар, чего доброго, скопится у неё внутри, стихия вода у неё или нет. Словно его тело было настроено на напряжение — или, может, просто на её напряжение, — Зуко вдруг оказался у её плеча. Шаги его, как всегда, были бесшумны. По правде говоря, она распознала его, не оборачиваясь, лишь по привычному жару. Она покосилась на него снизу вверх: облачённый в новое церемониальное облачение, он всё равно оставался похожим на потерянного мальчика, которого она нашла в Хрустальных катакомбах. За время их пути он раздался в плечах и обрёл уверенность, чтобы снова держать спину прямо. Общий эффект был завораживающим — если бы она позволила себе думать об этом слишком долго. — Не танцуешь? Я думал, ты любишь танцевать. — Его голос низкий, предназначенный только для неё; наклонив голову, он выдохнул слова так, что дыхание пробежало по завиткам её уха. — Нет. В смысле, да, я люблю танцевать. Но нет... Нет, не танцую. — Почему? — Ну, посмотри, какой у меня богатый выбор ухажёров, — съязвила она, обводя рукой очевидное отсутствие оных; нервные взгляды метнулись в их сторону. Зуко, вечно неловкий, всё равно проследил за её жестом. — Я... я не понимаю. Катара фыркнула, сознавая, что ведёт себя нелюбезно, что ни в чём из этого Зуко не виноват. Она вздохнула: — Я тоже. Не знаю, кто всем сказал, что я под запретом, что уже занята, но это изматывает. — Уже занята? — эхом повторил он, всё ещё явно сбитый с толку. — Кем? Она промычала в ответ. — Вот в этом и вопрос. Видишь, как они поглядывают на моего отца, на меня, на Аанга, потом снова на меня? Будто я не более чем собственность мужчин в моей жизни. Удивляюсь, что ещё на Сокку не смотрят — или на тебя, было бы уж точно. — На меня? — А почему бы и нет? Спросить каждого мужчину здесь, что, по их мнению, мне делать со своей жизнью. Очевидно, самостоятельно я решения принять не способна. Она скорее почувствовала, чем увидела, как он выпрямился; боялась поднять взгляд, потому что то, что могла бы прочесть на его лице, грозило выпустить наружу колючие слёзы, защипавшие в глазах. — Что ж, — начал он, уже громче, — похоже, до меня эта записка не дошла, но это всё равно ничего бы не изменило. Так как, Катара? Ты хочешь потанцевать? Достаточно было лишь самого короткого кивка, и ладони Зуко уже скользят вокруг её талии, прихватывают руку. Она ахнула, когда он повёл её почти в центр и принял привычную стойку. Она была уверена, что он делает какое-то заявление, кому или о чём — ей было всё равно разбираться. Они спарринговали вместе столько раз, что ей оказалось легко подстроить своё тело к его и попасть в заданный ритм. Конечно, как наследного принца его наверняка обучали подобающим танцам, но, помимо этого, заметила она, пока он кружил её по полу и проводил через каждый шаг, он воспитал в своём теле особую текучесть, позволявшую так легко подстраиваться. Да, подстраиваться — она и сама была такой же. Вода и огонь, их роднила эта текучесть; она развила в себе ту же способность. Именно поэтому они всегда так слаженно двигались вместе, даже когда стояли по разные стороны. Ни тени неуверенности, ни страха, кто смотрит и кого это может расстроить. В конце концов, это же Зуко, а она и вправду любит танцевать. Ей не нужно иных уговоров, кроме этих двух утешений. Он провёл её через несколько танцев — явно перешагнув через приличия, но к демонам приличия. Похоже, присутствие Лорда Огня подстегнуло и других гостей запрудить танцевальное пространство, и вскоре музыканты ускорили ритм, подстраиваясь под накалившуюся атмосферу. Не успела она опомниться, как уже подхватила юбки и притопывала босыми ногами в такт мелодии, которой никогда раньше не слышала. Запыхавшись, вспотев, с широкой улыбкой — и ни на кого не глядя, кроме Зуко, который двигался вокруг, всегда оставаясь в пределах досягаемости. Напор и отступление, прилив и отлив — они были в совершенном равновесии друг с другом. Она теряла себя в этом ощущении, в этой свободе, в радости. Вот, думала она, вот от чего я отказываться не готова. Могли пройти часы, когда темп наконец снизился, и он снова поймал её в объятия. К тому времени даже дыхание у них стало общим. Она чувствовала биение его сердца так же ясно, как своё собственное, и позволила ему задавать ритм дыханию, когда он привлёк её ещё ближе. Она улыбнулась ему — и встретила ответную улыбку. Бледная кожа поблёскивала от пота, щёки слегка зарумянились, чересчур короткие волосы выбивались прядями из высокого пучка. Он был великолепен, разумеется, великолепен, но добивали её глаза. Яркие озёра золота, которые переливались и вспыхивали в такт музыке, свету факелов, каждому его вздоху. И были они устремлены на неё. В этот самый миг Катара почувствовала, что продала душу. Что, куда бы она ни отправилась и что бы ни делала, частица её осталась в этом человеке, и ей никогда её не вернуть. По правде, она бы и не хотела — только бы он продолжал смотреть на неё так, будто она вывесила на небе луну и звёзды. Наконец оба дышали с трудом. Каким-то образом он сумел вывести их на один из открытых балкончиков чуть поодаль, добыв по дороге два напитка, словно толпа расступалась перед ним, как море. Двое стражников у двери бессловесно ретировались, и Катара мимолётно задумалась, каково это — обладать подобной властью. Не для того чтобы внушать страх или ради могущества, но чтобы иметь право вести и принимать решения за себя. Чтобы тебя уважали и не задавали лишних вопросов. — Ты снова где-то далеко, — низкий рокот голоса Зуко прозвучал на фоне далёкого шума. Она взяла предложенный бокал и облокотилась о перила, глядя на прекрасные цветущие угодья внизу, освещённые лишь мягким светом факелов. Она с наслаждением вдыхала свежий воздух, хотя, кажется, предпочла бы сейчас снова оказаться в том душном зале, лишь бы иметь возможность вновь прижаться к нему. — Прости, — выдохнула она. Скоро её, вероятно, и вправду унесёт далеко отсюда. Незачем тратить время сейчас, улетая мыслями. Зуко, встав рядом, коснулся рукой её руки и нарочно подтолкнул локтем, привлекая внимание. — Хочешь поговорить об этом? Знаю, я, возможно, не самый... лучший собеседник. Но я могу попробовать. Она позволила вопросу повиснуть между ними. Тишина не была неловкой — совсем наоборот. Они нашли способность просто быть друг с другом, понимание, чувство соприсутствия. — Просто... я, кажется, единственная, у кого нет ни плана, ни цели, ни призвания. И все спрашивают, что я собираюсь делать, но ощущение такое, будто они уже всё за меня решили и спрашивают лишь для проформы. Будто мне прямая дорога в одно из двух мест: домой или к Аангу, и суть от этого не меняется. Наверное, со мной что-то не так, потому что оба варианта звучат как клетка — красивая, позолоченная клетка, до того противоположная всему, что я — мы — сделали. Не могу я снова в клетку, когда меня только-только выпустили на свободу. Но я всё равно не знаю, чем ещё мне заниматься. Недостаточно уверена, чтобы с ними спорить. Меня это просто бесит! — Катара, — мягко произнёс он, и его ладонь накрыла её пальцы. — Ты можешь быть и делать всё, что захочешь. И это нормально — не знать прямо сейчас, чего именно ты хочешь. — Она сомкнула пальцы вокруг его, принимая утешение. — Всё вокруг сейчас меняется. Ни в чём нет определённости. — Ты так говоришь, но твоё место в новом мире уже определено. И Сокки, и Суюки, и Тоф, и Аанга. Кажется, у каждого есть своя роль, кроме меня. Он, казалось, обдумывал её слова, пережёвывая их. Она заметила — забавляясь его привычкой, несмотря на всю тоску, — его привычку приходить к решению, и улыбнулась про себя. — Ты хочешь уехать? Домой? — неожиданно спросил он. — Домой, — вздохнула она, и в голосе послышалась тоска, хотя часть её уже заранее страшилась этого. — Да, я хотела бы снова увидеть Южный полюс... хоть ненадолго. Но... «дом» — не уверена, что это слово всё ещё подходит. Здесь и сейчас гораздо больше похоже на дом, чем Юг. Он кивнул, словно понимая, и она вспомнила о трёх годах, что он провёл, дрейфуя в море, и подумала: может быть, он и вправду понимает. Увидев весь мир, вероятно, теряешь всякое представление о доме. — Ты создала себе дом не столько в одном месте, сколько во многих, в людях, и теперь это не только твой народ. Да, потому что я, хоть и Лорд Огня, понимаю: моя роль больше этого. Мы едины, часть целого, все связаны между собой, и я обязан править, держа это в уме, — иначе поступки моих предков обречены повториться. Она позволила ему продолжать, убаюканная и тем, как он распутывал путаницу её мыслей, и успокаивающей каденцией его голоса. — Вот моё предназначение. И мне повезло: у меня есть роль, через которую я могу воплотить это предназначение. А твоё... Скажи, чего хочешь ты, Катара? Кем ты хочешь быть? Чем заниматься? — Я... хочу оставаться собой. Хочу продолжать помогать другим, хочу владеть магией воды, тренироваться и использовать свои умения, чтобы наполнять долины, очищать реки и смывать грязь с нашего мира. Я хочу... хочу делать всё, что в моих силах, в какой бы форме это ни было, и не быть низведённой до чьей-то жены или дочери. — Тогда наши предназначения схожи. Значит, тебе нужна всего лишь роль, которая дала бы тебе возможность осуществить это предназначение, верно? «Наши предназначения схожи». Он сказал это с такой лёгкостью, всё это, словно ей не пришлось потратить бóльшую часть недель, чтобы разобраться во всём самой. Пусть и слегка упрощённо, но он добрался до самой сути. — Да, — произнесла она вслух. — Тогда стань моим послом! — с жаром предложил он, поворачиваясь к ней лицом. А потом, будто услышав сам себя, залился краской и свободной рукой потёр шею. — То есть... я имею в виду, послом моего народа. Не моим послом, ты не моя, разумеется, и ничья. В этом ведь и смысл. Но... Она улыбнулась ему: — Зуко, ты тараторишь. Свет поймал эмблему пламени, всё ещё заправленную в его волосы, — вспышку огня, которую она видела в его глазах всякий раз, когда он воодушевлялся. — Точно, я просто... я хочу сказать, что Народ Огня отчаянно нуждается в уравновешенных, справедливых политиках. Ты могла бы работать со мной и новым советом, который я создаю, помогать строить новую нацию, возвращать нас к тому прекрасному краю, каким мы когда-то были. Многие ещё долго будут относиться к нам с опаской, но с тобой, чтобы направлять... ты смогла бы налаживать дипломатические отношения, вести переговоры о договорах, возмещении ущерба, защищать всех граждан, из какого бы народа они ни были. Я никому не доверил бы это больше, чем тебе. Ты сможешь путешествовать, помогать, исцелять — всё, что сочтёшь нужным. И... и ты сможешь возвращаться, когда и насколько пожелаешь. Двери моего дома всегда будут открыты для тебя, если ты сама того захочешь. К концу его речи высокие скулы стали почти алыми, и щёки Катары, скорее всего, не уступали им. — Приходить и оставаться когда угодно и на сколько угодно? — Ты могла бы остаться навсегда... если бы захотела. И в этих словах ей послышалось то, что распахнуло перед ней бескрайнюю возможность. Нескончаемую, но имеющую направление. Она шагнула ближе. — Навсегда, значит? — Если таково твоё желание, — повторил он, и голос упал почти до шёпота. Она сделала ещё шаг. — Неужели я тебе в конце концов не надоем? Он тоже двинулся, его ладонь легла ей на локоть. — Никогда. — Никогда? Ещё шаг. — Я не смог бы. Наконец они вновь оказались прижаты друг к другу: разгорячённая кожа, остуженная ночным воздухом, и тепло, расцветающее между ними, точно занимающаяся искра. Они качнулись навстречу разом — всегда в унисон, — влекомые той же силой, что движет приливом и луной. За миг до того, как их губы встретились, он замер. Его дыхание легло на её губы. Катара подняла дрожащую руку к его челюсти, пальцы коснулись шрама, к которому прикасалась и в битве, и исцеляя, но никогда — так. Его глаза дрогнули от этого прикосновения, золото стало расплавленным. — Катара... — произнёс он, и её имя прозвучало почти как капитуляция. Тогда она сама сократила расстояние. Первый поцелуй был почти невыносимо нежен — скорее вопрос, чем притязание. Тепло, соль, лёгкий сладкий привкус напитка, забытого на перилах. Его губы были мягкими, осторожными. Когда он отстранился ровно на полдюйма, ошеломлённый, возможно, собственной дерзостью, она, не раздумывая, подалась следом. Второй поцелуй пришёлся глубже. И что-то внутри неё отдалось. Его ладонь скользнула с локтя на талию, привлекая ближе, пока между ними не осталось и тени пространства. Её тело подстроилось к его с такой поразительной естественностью, что это походило не на открытие, а на воспоминание — будто какая-то часть её всегда знала эти очертания. Там, где смешивалось их дыхание, поднимался жар, пар, рождённый водой и огнём. Она едва не рассмеялась от этой мысли. Вместо этого тихо выдохнула ему в губы, а он ответил, снова прильнув ртом к её рту — медленнее, дольше, словно изучая её. Всё было мягким и робким в своей новизне, но правильным. Это не ощущалось как подчинение — скорее пробуждение. И с острой, невозможной уверенностью она поняла, что именно это всё время отказывалась назвать по имени: не Народ Огня, не дворец, не обязательство, а вот это — быть встреченной как равная, быть увиденной, но не присвоенной, выбирать и быть избранной. Когда они наконец оторвались друг от друга, то не отдалились. Лбы соприкоснулись. Дыхание осталось общим. Он издал удивлённый, неверящий смешок, и она почувствовала, что улыбается в ответ. Пока этого было достаточно. Обещание большего в будущем, которое ещё предстоит. — Хорошо, — выдохнула она наконец, едва не смеясь над ничтожностью этого слова для чего-то столь огромного. Он раз провёл большим пальцем по её запястью. — Хорошо, — эхом откликнулся он. И почему-то в его устах это прозвучало как «навсегда».