Приливы и отливы | Ebb and Flow

Катара думала, что уезжать после войны будет... торжественно. Она ведь оставалась последней из их отряда. Прошло уже три месяца с тех пор, как Аанг — последний из них — отбыл, и взгляд его всё ещё провожал её с тоскливой надеждой, словно одно лишь желание могло заставить её передумать. Однако он отнёсся к её словам с уважением, когда она сказала, что не может ответить ему взаимностью, не может странствовать с ним, не может быть тем, кто ему нужен. Возможно, он заметил, как твердели её плечи, застывшей в глазах (ей пришлось учиться этой сдержанности перед зеркалом), но ей казалось, что он и вправду понял, и вправду принял её волю. Он обнял её и Зуко на прощание, пообещав писать горы писем и вскоре заглянуть в гости. Они и писали — безумное, просто смехотворное количество. Айро смеялся, что они в одиночку обогащают окрестные почтовые службы и что им бы стоило всем обзавестись собственными почтовыми ястребами, как у Сокки. Так они и сделали, но это, кажется, лишь увеличило частоту. Не раз выпадало утро, когда они с Зуко сидели вместе и зачитывали вслух последние похождения друзей, и сердце Катары щемило от разлуки. Она была счастлива за них, гордилась ими, но ясно видела, что не одна она с трудом привыкает к этой новой самостоятельности. Возможно, именно поэтому отъезд из Страны Огня сегодня совсем не походил на победу. Подозрительно сильно он смахивал на горе. Что было нелепо, твердила она себе добрую половину часа, пока на рассвете в дворцовом дворе делала вид, будто чем-то занята: ремнями, футлярами для свитков, походными сумками. Она ведь не умирала. Никто не отправлялся в бой. Она взрослая девочка и способна путешествовать одна. Да и не одна она вовсе: с ней будет небольшая свита советников и стражи (настоял Зуко) и сопровождающих. И уезжала она для того, чтобы приступить к той самой работе, право на которую отстаивала месяцами. Настоящей, нужной работе. Её ждали деревни, куда нужно наведаться, договоры, которые нужно помочь заключить, реки, которые предстоит очистить, колонии, всё ещё скроенные на живую нитку и грозящие разойтись по швам. Она сама этого хотела. Так отчего же тогда в животе поселилось чувство, будто она что-то бросает? Эта мысль заставила её нахмуриться и с излишней силой затянуть и без того завязанный узел. Вокруг просыпался двор: красный камень, дым фонарей, мягкое шипение слуг, снующих в утренних приготовлениях. Утра в Стране Огня всё ещё казались ей чужими — слишком тёплыми, что ли; солнце выкатывалось расплавленное над чёрными вулканическими скалами, а не бледное и резкое надо льдом. Она будет по этому скучать. Нет. Ну, да. И она будет скучать по... Мысли оборвал звук шагов, которые она, почти пугающе, научилась узнавать. Она не обернулась сразу. Не нужно было, и она почти боялась это делать. Лишь один человек в мире двигался настолько бесшумно и при этом всё равно нёс в себе напряжение, точно грозовой фронт. — Ты уезжаешь рано. Катара фыркнула прежде, чем успела сдержаться, и оглянулась через плечо. Зуко стоял там в полуофициальных одеждах, волосы собраны назад; он выглядел до неприличия собранным для человека, который ещё вчера спорил с тремя министрами, едва не поджёг по случайности гобелен и уснул на совете, забыв отмыть чернила с запястья. — А я думала, Лордам Огня полагается изрекать глубокомысленные вещи. Уголок его рта дрогнул. — Если бы ты дождалась назначенного времени отбытия, возможно, я бы что-нибудь и заготовил. — О? — Но... теперь я всё забыл. Тут она засмеялась — по-настоящему, — и что-то в его плечах чуть расслабилось. Он что-то протянул ей. Застёжка, выполненная в виде переплетённых воды и пламени, изящная филигрань, в которой оба элемента казались живыми, текучими. Не привычное золото, предпочитаемое в Стране Огня, — милое серебро, мерцающее, как сталь, в утреннем свете. Слишком тонкая работа для военного знака, и, она знала, слишком простая для придворного украшения. — Совет заказал знаки отличия для послов. Она взяла вещицу и провела большим пальцем по металлу. — Я... это красиво. Он прочистил горло. — Повернись. В его просьбе было что-то такое неуклюже-торжественное, что она подчинилась без обычной насмешки. Придерживая косу, она ощутила его руки у своего воротника. И вот тут-то это и случилось — его загрубевшие пальцы лишь раз, едва-едва, скользнули по коже её затылка, и все мысли, что она ровными рядами выстроила в голове, рассыпались, пока он закреплял эмблему у основания её косы. Какое унижение — так остро реагировать на мимолётное касание. Хорошо, что он не видел её лица. — Вот. Она повернулась слишком быстро и едва с ним не столкнулась. Они стояли так близко, и всё же ни один не двигался, застыв. Они целовались — да, один раз, но то не было любовным признанием, и она ясно дала понять, на чём сосредоточена сейчас, и всё же, всё же... Она ничего не могла поделать с тем, что замечала всякие глупости. Например, слабый запах дыма, пропитавший его одежду, выбившуюся прядь у виска, как его шрам слегка натягивается, когда сжимается челюсть. Не думая, она протянула руку и поправила складку его халата, заломившуюся под воротником. Давняя привычка, на которую она не имела никакого права. Его дыхание прервалось. Она замерла. Ну... и что теперь? Воздух, казалось, был заряжен до предела, готов расколоться. На одно мгновение, она действительно так подумала, что он, возможно, поцелует её, и Туи ей свидетельница — она позволит. Даже умолять будет. Вместо этого он наклоняется ровно настолько, чтобы коснуться лбом её лба. Его тёплое дыхание обдаёт лицо, и она забывает, как вообще дышать. — Пожалуйста, будь осторожна. Не дай себя там убить, — говорит он, таким низким голосом, что слова почти проникают под кожу. Ей кажется, он пытается выдать это за шутку, но стоящий за ними страх очень настоящий. Она сглатывает. — Смотри, чтобы тебя там не убили. Это вызывает у него смех. Хвала духам. Иначе она, вероятно, совершила бы какую-нибудь глупость — например, пообещала бы никогда не покидать его или что-то столь же безрассудное, нелепое и безнадёжное. Но она этого не делает. И никто из них не просит другого остаться, или поехать с ним, или что-то отчаянное между, что могло бы выдать их истинные желания. Когда она отступает назад, это чувствуется неправильно. Не как драматическая трагедия, а как неправильность онемевшей конечности. Не совсем потерянной, но и не совсем целой. Она уезжает часом позже, поднявшись на борт внушительного, но не слишком («Зуко, прошу, мы же не хотим всех до смерти перепугать») корабля, предоставленного пусть и не чересчур рьяным, но беспокойным мамой-уткочерепахой, временно носящим облик правителя самой грозной из наций. Катара ещё не добралась до Омашу — первой остановки в запланированном путешествии, — когда две ночи спустя прибыл первый почтовый ястреб. Письмо явилось под полной королевской печатью, и она не смогла не закатить глаза, хотя пальцы нетерпеливо гладили пергамент. Посол Катара, Твоё предложение по орошению принято. Ты тратишь мою казну с пугающей уверенностью. Просто, и очень в его духе. Но внизу, под углом, на полях — там, где Сокка обычно заполнял края подробными рисунками своих текущих изобретений, происшествий или грубыми каракулями, призванными довести их до любовного помешательства, — красовался аккуратный почерк Зуко: В Царстве Земли и вправду такие плохие кровати, как говорит Сокка? Когда мы с Дядей были там, признаюсь, нас не баловали такой роскошью, но мне кажется, Сокка, как обычно, преувеличивает. Она расхохоталась в голос, ярко и беззаботно, и что-то в груди, сжатое так туго, что она того не замечала, отпустило. Она ответила сразу, затем отправила ещё одно письмо брату и ещё одно Тоф — насчёт обеденных планов. Вскоре письма множились. Всегда официальные по сути и содержанию, словно он писал их в рамках обязательной плановой переписки. Но потом, будто он рисовал каракули на полях во время совещаний, края вечно были заполнены ещё чем-то: Перенаправление реки прошло успешно. И рядом: Ты вообще спишь? Здесь сейчас гостит Аватар Аанг. Мы исполнили для гостей Танец Дракона. А дальше: Он отказывается называть меня перед кем-либо иначе как «Горячий человек». На другом углу: Он заставил нас повторить, и мы едва не спалили зал совета. Не волнуйся... почти всё осталось нетронутым, как ты помнишь. И, будто не в силах сдержаться: Искренне твой, Горячий человек. Сегодня на мою жизнь покушались. И втиснутое ниже, будто дописано после: Я невредим. Не злись. Будто она могла испытывать что-то иное. Её письма тоже стали менее официальными. Южные делегаты невыносимы. А сбоку: Я проходила мимо сада жасмина и подумала о дворцовом дворе. Она так долго смотрела на написанное, что едва не стёрла чернила. Не стёрла. Отправила. Его следующее письмо пришло назад лишь со словами: Я тоже думал о тебе там. Это письмо она сворачивала и разворачивала, пока сгиб едва не порвался, и каждый день носила в кармане.

***

Спустя год после вступления в должность Посла пришёл запрос: официально — по таким запутанным каналам, что почти до неё не добрался. Неофициально он пришёл через Зуко. Разумеется. Речь шла о речном поселении в западной части Царства Земли — одном из тех забытых мест, которые война почти перемолола, выплюнула и забыла добить. Страна Огня десятилетия назад вырубила там леса, отвела русла рек для промышленности, оставила после себя ядовитые стоки. Были обещаны восстановительные средства, но их тихо присвоил провинциальный губернатор, более заинтересованный в украшении собственного дома лаковыми ширмами, чем в починке ирригации. Всё это, само собой, привело к тому, что жители начали писать прошения Послу. А Посол, несколько менее естественно, ворвалась в зал совета Лорда Огня и едва не содрала шкуру с двух министров, тыча в карты. Она была великолепна, позже заметил Зуко. Невыносима, поправила она. Губернатор имел политические связи, и открыто сместить его означало спровоцировать борьбу за власть в регионе. Но она знала: бездействие обречёт деревню, и, как бы ни мала та была, она проклянёт себя, если умоет руки. Так они зашли в тупик. До тех пор, пока за остывшим чаем, кипой свитков и давно взошедшей луной Катара не подняла голову и не сказала почти чересчур буднично: — А что, если Цветная Леди навестит его? Тишина, последовавшая за этим, была... подозрительной. К тому моменту он, разумеется, уже знал о её «духовных» похождениях. Команда делилась историями — прошлыми, нынешними и промежуточными — при каждой встрече, теперь постоянно оставаясь на связи. Цветная Леди, однако, всплыла в куда более смущающем исполнении — драматически разыгранном Соккой и Аангом после одного особенно напряжённого совещания месяцев шесть назад, когда она вернулась из первого путешествия. Катара просидела весь тот вечер с пылающими щеками, но жгло её не столько чувство неловкости за содеянное, нет, никогда, — сколько пристальный взгляд Зуко, который он ни на миг не отвёл от неё, пока длился рассказ. Немного помолчав, он издал понимающий гул. — Цветная Леди, — задумчиво протянул он. Зуко откинулся назад, медленно, и золото глаз озорно засветилось. — Что ж. Если духи решат вмешаться... И ей следовало бы уже тогда всё понять.

***

Они проникли в поместье губернатора после восхода луны. С лицом, разрисованным речной белизной, в ало-красных одеждах, Катара дышала и наслаждалась прохладным туманом, обвивавшим босые ноги, бесшумно ступавшие по мокрой земле. Что-то в этом перевоплощении заставляло ощущать, будто времени вовсе не прошло, и всё же целое столетие отделяло её теперешнюю от неё тогдашней. И вправду, что теперь было иначе? Он скрывался под маской и в чёрном плаще. Только маска да сталь поблёскивающего за спиной меча обозначали его местонахождение, пока они быстро, слаженно двигались через окрестный лес. Почему-то это делалось даже опаснее оттого, насколько стало привычным. Позже Катара будет настаивать, что план был совершенно безумным и обречённым изначально, а Зуко напомнит, что это была её идея. Что не мешало ей наслаждаться происходящим. Стража едва не разбежалась при виде её фигуры, выступающей из речного тумана, — вода за спиной вздымалась серебряными дугами. Сам губернатор рухнул на колени, взмолился и пообещал немедленные реформы тому, кого счёл разгневанным духом. Катара, стоило признать, испытывала чрезмерное удовольствие. До тех пор, пока один особо храбрый (или особо глупый) капитан не смекнул, что духи обычно не заводят себе сообщников, спрыгивающих с крыш с парными мечами. А там начался сущий ад. После, тяжело дыша в тростниках за границей поместья, пока вдалеке разносились крики, она толкнула Зуко в плечо. — Ты устроил пожар. Под маской он выглядел оскорблённым. — Совсем маленький пожар. — Склад сгорел дотла. — Это было символично. Она хохотала так, что едва не сложилась пополам. И когда успокоилась, поняла, что он смотрит на неё. Тем тихим, опасным взглядом, который она научилась распознавать и притворяться, что не замечает. Лунный свет серебрил белые разводы на коже, наливал кровью насыщенные красные завитки. Маска его была сдвинута наверх, бледное лицо мерцало в бледном сиянии. Шрам был обнажён, волосы выбились из узла, и выглядел он... до боли красиво. Более самим собой, чем она видела в последнее время, — словно сегодня он отпустил на волю какую-то часть себя. Перед ней стоял Зуко, не Лорд Огня. Зуко — её враг и друг, и... Она ненавидела это, главным образом потому, что не могла отвести взгляд. — Знаешь, — произнёс он после слишком долгой паузы, — Цветная Леди пугает. — Как и должно. — Нет. — Он шагнул ближе. — Ей следует поклоняться. — Туи и Ла, это было ужасно. — Я знаю. И тут, поскольку вселенная, очевидно, решила, что утончённость ей наскучила, откуда ни возьмись прилетела стрела. Она рефлекторно подчинила воду, он — огонь, и между ними взорвался пар. В сумятице из жара, речного тумана и адреналина, всё ещё бушующего в обоих, она схватила его за запястье. Миссия выполнена, пора уходить. Она чувствовала биение его пульса и собственный ответный стук. И вдруг каждый листок на полях писем, каждое почти-касание, каждое касание лбами в дворцовых дворах, целый год невысказанных чего-то словно собрались в её ладони. Его взгляд раз упал на её губы. Поднялся. Вопрос. Всегда вопрос. Катара ответила прежде, чем передумала, и поцеловала его — коротко, на едином дыхании, до дикости полная собственной невозможности. — Это было... — начал он. — Нет. — Нет? — Не сейчас. Пауза, а затем, невероятно, он улыбнулся. — Как пожелаешь, Посол. Она застонала и оттолкнула его, и в следующий миг они снова ловили руки друг друга и бежали в лес, смеясь, точно беглецы. Позднее, много позднее, после того, как губернатор с позором подал в отставку, а рабочие бригады и впрямь рыли новые каналы, они сидели за завтраком, читая вслух донесение о таинственном дуэте мстителей, раскрывшем коррупцию, разорявшую бедную провинцию. — Ты знаешь, это называют чудом, — пробормотал он поверх завтрака. — Систему орошения? — Явление духа. Катара кивнула, изо всех сил стараясь подавить своевольную улыбку, изгибавшую уголки губ. — Хорошо. Вежливая пауза, шорох бумаг, а затем, пробормотанное сквозь негромкий гул летних насекомых: — Я сохранил маску. — Маску Синего Духа? Он кивнул. — Для следующего раза. Сердце забилось так глупо, что ей пришлось уткнуться взглядом в чашку. — Будет следующий раз? — С тобой? О, непременно, Агни, пощади. — Он произнёс это так, словно вопроса никогда не существовало. И хотя она не ответила вслух, её ладонь скользнула, пока костяшки их пальцев не соприкоснулись.

***

Первым долетел ястреб Суюки. Не Зуко. Так что Катара ещё до того, как сломала печать, знала: что-то не так. Суюки писала всякие пустяки, истории из дома, про несносного братца, но её письма редко бывали официально запечатаны. Только если не требовалось срочного отклика — лагерь бандитов, слухи о мятеже... Послание было необычно коротким. Покушение на жизнь Лорда Огня. Выжил. Приезжай немедленно. Ни приветствия. Ни подписи. Только веер Киоши, нарисованный в уголке, и знакомый изгиб почерка подруги. Катара уже кричала Аангу, их сопровождающим, звала Аппу — прежде, чем сообразила, что вскочила из-за стола. Половина совета осталась позади в ошеломлённом молчании, но она не могла думать ни о чём, кроме Зуко. Не могла даже остановиться порадоваться, что Аанг оказался здесь для этой встречи и помог всё уладить, ведь это означало, что ей не пришлось ждать морского путешествия. Нельзя было терять время; от волнения она до красноты стёрла себе руки. Весь полёт она твердила себе то, что знала. Он выжил. Суюки написала «выжил». И это важно, потому что если бы было хуже... Нет. Он должен быть в порядке. Это всего лишь неудача, пугающий отголосок реальности, к которой они всегда привыкли. Разумеется, он доживёт до своего дня рождения через несколько недель. Другого выбора нет. Она отказывалась даже думать. Когда они достигли столицы, ночь уже поглотила дворец. Катара спрыгнула с седла Аппы ещё до того, как летающий бизон коснулся земли. Краем сознания она слышала, как Аанг что-то кричит вслед, но уже бежала. Внутренние дворы были залиты светом удвоенной стражи и Воинов Киоши у каждого входа. Это хорошо, но и ужасно, потому что Суюки не стягивала столько воинов, если угроза не имела зубов. Катара вновь мысленно поблагодарила Духов за то, что они недавно проводили здесь тренировки. Эта удача, духи, сейчас им нужно ещё больше. Никто не остановил Катару, и это напугало её сильнее. Суюки она нашла у дверей покоев Зуко — в доспехах, измождённую. На виске запеклась кровь. Катара не стала спрашивать. Только: — Насколько плохо? Её голос в собственных ушах звучал слишком тихо, заглушённый грохотом сердца. Суюки долго смотрела на неё — тем взглядом, каким только женщины смотрят друг на друга, когда правда вот-вот причинит боль. — Достаточно плохо. Катара вошла. И в одно подвешенное, ужасное мгновение мир лишился звуков, пока её отчаянный взгляд сужался на Зуко. Он был жив. Но бледен, как никогда; бинты оплетали обнажённый бок, грубый шрам от Агни Кай с Азулой резко выделялся на фоне бледной кожи и ещё более бледных повязок. Глаза начало жечь, и она попыталась списать это на мазь от ожогов, кровь и лечебные травы, пропитавшие воздух в комнате. Волосы рассыпались по подушке. Одна рука лежала открытой ладонью вверх, будто брошенная. Притвориться, что он просто спит, было невозможно, и от этого зрелища у неё едва не подкосились колени. Первой поднялась ярость. Пожалуй, милосердие — иначе горе точно утопило бы её. — Что произошло? Суюки доложила сухо, деловито: отравленный клинок, лоялист, скрытый среди просителей. Зуко убил его прежде, чем подоспела стража. Ну конечно, конечно. А потом едва не истёк кровью, идиот. Яд, препятствующий свёртыванию. Она кивала, пока Суюки говорила, и принялась оценивать повреждения. — Катара... — прорезался в голосе Суюки страх. Катара не слушала, руками ведя над ранами. — Катара, — снова позвала та. — Он... в общем, он звал тебя. И, по-моему, не только ради твоих способностей целительницы. Катара хотела закричать. Она и так знала: она здесь не только как целитель и не только как доверенный советник, но неважно, сколько ролей она играла сейчас. Вместо этого она принялась за дело, потому что лечить было легче, чем чувствовать. Делать хоть что-то, пусть и малое, лучше, чем ничего. Она набрала воды из тазов, растолкла припарки, считала пульс и каждый неровный вдох. В какой-то момент Суюки закрыла дверь и оставила её работать. В конце концов, Катара была профессионалом — известной целительницей, обученной женщинами Севера. Несмотря на бурю, бушевавшую внутри, она держала руки твёрдыми. Ночь густела, и она скорее услышала, чем увидела, как другой Воин сменил Суюки на посту. Дворец погрузился в опасную тишину. Никто не приходил их тревожить, даже Аанг, который, она не сомневалась, уже прибыл. Возможно, именно он поможет Суюки навести порядок во дворце, пока они с Зуко цепляются за его жизнь. Катара оставалась при нём неотлучно, руки почти не переставали двигаться. На рассвете он пошевелился. Совсем чуть-чуть, но достаточно, на мгновение, и тугой ком в её груди немного отпустил. Золотые глаза приоткрылись и сразу нашли её, смягчившись тем ненавистным ей выражением, потому что оно лишало её воли. — Ты приехала. Она почти рассмеялась, почти заплакала — вышла какая-то жуткая смесь того и другого. — Не звучи так удивлённо. — Ты оставила совет ради меня. — Откуда ты знаешь? — На тебе всё ещё дипломатическая одежда. Она опустила взгляд. Проклятье. Даже полумёртвый, он всё замечал. Его пальцы слабо дёрнулись на простынях, словно искали что-то. Не раздумывая, она вложила свою ладонь. Он ухватился — хватка ещё слабая, но достаточная. После тишины он произнёс почти сквозь сонный туман: — Ты зла. — В ярости. — Хорошо. Она вздрогнула. — Хорошо? — Если ты в ярости, значит, я, наверное, жив. Или это очень красивый сон, который мне снится. Ей отчаянно хотелось его поцеловать, или ударить, или и то и другое. — Ты идиот. Призрак улыбки. — Твой идиот. У Катары перехватило дыхание, но ещё до того, как кто-то из них успел опомниться, усталость снова утянула его в беспамятство. Трус, исступлённо думала она, глядя на его спокойное, безмятежное лицо. Час сидела, перебирая два слова. «Твой идиот». Духи, помогите ей. Она осталась на шесть недель. На три дольше, чем, как он настаивал, ему было нужно, и на две дольше, чем, как она сама знала, было строго необходимо. И всё вместе — куда дольше, чем позволял протокол. Дольше, чем она признавалась даже самой себе. Она спорила о реформах безопасности с министрами. Угрожала как минимум трём генералам. Тренировалась с Воинами Киоши. А по ночам сидела, читая донесения у его постели, пока он не поправился достаточно, чтобы снова насмехаться над её почерком. Как-то ночью, когда сон не шёл, они бродили по дворцовым коридорам в лунном свете. Он двигался скованно, бессознательно прижимая ладонь к шраму, заживавшему под одеждой. — Тебе не следовало уезжать, — сказал он. Она замерла. — Что? — Ба-Синг-Се. — Когда Суюки прислала весть... — Это было опасно. Мне... мне невыносима мысль, что с тобой может случиться, если они станут целиться в тебя. Катара уставилась на него и выдохнула. Глупый, глупый человек. — Может, ты бы и не пострадал так сильно, если бы я была здесь с самого начала. И... кроме того, я бы всё равно не смогла остаться в стороне. Тогда он посмотрел на неё с такой беззащитностью, что почти испугал. Поцелуя не случилось; это было бы слишком легко и... пока ещё не совсем правильно. Вместо этого его плечо касалось её, пока они шли дальше. Что почему-то ощущалось хуже. Празднование его дня рождения они устроили узким, тёплым кругом — только ближайшие друзья. Не только она переживала из-за случившегося. Но когда появился Сокка с шутками о смерти, всё стало понемногу возвращаться в норму. Когда она наконец уезжала снова — после долгих уговоров теперь уже восемнадцатилетнего Лорда Огня, — он проводил её в тот же самый двор, где они встречались в её первый отъезд и перед каждой поездкой с тех пор. Теперь она сама потянулась первой, поправила воротник прежде, чем он успел её остановить. — Напишешь? — спросил он. Она приподняла бровь. — А я когда-нибудь переставала? Он улыбнулся, и губы смягчились, несмотря на заострившиеся за последнее время черты лица. — Я имел в виду — больше, чем официальную переписку. Она поняла. Туи и Ла, как же она поняла. И поскольку ещё одного лёгкого прощального касания ей было не вынести, она привстала на цыпочки и прижалась губами к шраму у его виска. А потом отступила, прежде чем совсем потерять рассудок. Он не двинулся следом, но голос запнулся, когда она повернулась. — Катара! Она обернулась. Казалось, он собирался что-то сказать, взвесил, может, что-то другое, а потом... — Не заставляй себя слишком долго возвращаться домой. Домой. Это слово застряло под рёбрами на всём пути через море.

***

К третьему году люди начали делать предположения. Не злые (хотя Катара не сомневалась, что такие не переведутся никогда), но оттого их было почему-то труднее исправлять. Просто... предположения, рождённые из повторений, закономерностей и очевидной близости, которую никто из них не думал, не утруждался и не желал прятать. Посол приезжает — Лорд Огня перекраивает расписание. Совет ждёт, договоры сдвигаются, и где-то посреди всего этого двое людей, некогда огибавших друг друга, словно враждующие стихии, теперь движутся в ритме настолько естественном, что остальные принимают это за закон. За данность. Впервые Катара заметила это на совете. Она явилась, уставшая с дороги, загорелая после недель в Царстве Земли, с пылью, ещё цеплявшейся за подол одежд, и проскользнула в зал с опозданием, застав Зуко склонённым над картой территорий в споре с тремя министрами о пограничных каналах. Даже не задумываясь, она бросила походную сумку у двери, пересекла комнату и склонилась через его плечо. — Нет, если вы отведёте приток там, — проговорила она, с естественностью, как дышала, потянувшись за кистью в его руке, — то к весенней оттепели затопите нижние поля. Один министр заморгал. Другой кашлянул. Зуко, к её безумному раздражению, просто позволил ей забрать кисть, будто это случалось каждый день. Постыдным образом, так оно часто и бывало. Они молча работали над картой несколько минут, передавая кисть туда-сюда: мазок туши здесь, зачёркнутая линия там, шёпот замечаний. Лёгкие перепалки, простая гармония. И наконец — готово. Самый старый делегат от Царства Земли, глядя поверх очков, удовлетворённо хмыкнул: — Что ж. Если Леди Огня одобряет... Тишина. Лицо старика замерло и потеряло краску. Катара едва не выронила кисть. Рядом Зуко вдохнул чай прямо в лёгкие и тут же поперхнулся. Она хлопнула его по спине, сдерживая смех, щёки пылали алым совсем не от солнца. Сами того не желая, они пустили совет под откос. Делегат начал извиняться так быстро, что едва не проглотил язык. — Я не имел в виду ничего дурного, Ваше Превосходительство, Посол, я лишь... в политическом, символическом смысле... — Да, — слишком поспешно сказала Катара. — Нет, — одновременно с ней — Зуко. Потом они посмотрели друг на друга, и отчего-то стало только хуже. Позже, в коридоре, она накинулась на него: — Леди Огня? Он всё ещё пытался не улыбаться. — В этом есть некая тираническая нотка. — Она толкнула его в плечо, и он засмеялся в голос, поймав её руки и заключая в объятия. — С возвращением, — выдохнул он. И хотя она закатила глаза, нечто опасное застряло под рёбрами. Она отвергла столько ролей, но, сказать по правде, ей совсем не было ненавистно, как прозвучала эта. Письма после этого стали ещё хуже — или лучше, смотря насколько человек терпим к эмоциональному саморазрушению. У Катары, судя по всему, терпимость была прискорбно высока. В поездке на Южный полюс её проекты указов вернулись с полями, захлёбывающимися пометками. Твоё налоговое предложение слишком мягкое. Не забывай обедать. Прилагаю северный договор о мореходстве. Ты спишь вообще? Передай Сокке, что он должен мне вяленого кита. Жасмин у западного двора расцвёл рано. Последнее письмо пришло с вложенным засушенным цветком. Никаких пояснений, да в них и не было нужды — просто бутон, белые лепестки, расплющенные меж пергаментом, и насыщенный сладкий аромат, пропитавший страницу. Перед ней мгновенно всплыли образы одного дворцового двора и одного Лорда Огня, и она улыбнулась. Катара глядела на цветок так долго, что Сокка за завтраком в их с Суюки новом доме потянулся и выхватил листок. Прочёл молча, подняв одну бровь. Потом вторую. — Вы теперь официально ухаживаете посредством бюрократии? Она запустила в него пельменем. Он едва увернулся, заходясь маниакальным хохотом и крича Суюки что-то про Тоф и выигранные пари. Истории тоже множились. Они не планировали больше одной эскапады с Цветной Леди и Синим Духом. Но коррупция, как она знала, была непростительно упрямой. И... иногда официальные каналы работали слишком медленно. И иногда Лорд Огня подозрительно часто исчезал из дворца. И иногда Посол оказывалась столь же недоступна. Всё — совпадения. Безусловно. До тех пор, пока не поползли слухи: Женщина-дух речного тумана и синий демон с парными клинками. Губернаторы, подающие в отставку за одну ночь, налоговые книги, таинственным образом прибитые к дверям судов, дети в рыбацких деревушках, оставляющие подношения обоим. Кто-то подарил Катаре крохотное глиняное святилище Цветной Леди, а кто-то преподнёс Зуко грубую фигурку Синего Духа, вырезанную из коряги. Он держал её на столе, хвастался, делая вид, что это ирония. Лжец. Но она всё равно улыбалась. Они становились народным фольклором вместе — раньше, чем успели стать возлюбленными. Сама мысль об этом должна была её пугать. Вместо этого, ну...

***

Сокка и Суюки поженились на четвёртый год. Ну, конечно же. («Тянул сколько мог, дорогая сестрица, — объявил Сокка в письме несколько месяцев назад. — Но, видимо, я её люблю». ) Предложение, разумеется, обернулось катастрофой. Три проваленных речи, одно упавшее кольцо, едва не пропавшее в лунке для подлёдного лова, Сокка, зачем-то сравнивший преданность с траекторией бумеранга — «потому что он всегда возвращается, понимаешь?», — и Суюки, ко всеобщему изумлению, расплакавшаяся раньше него. Катара смеялась до слёз, а затем, к собственному унижению, заплакала по-настоящему. Весь мир, казалось, собрался там, на Юге, под зимним солнцем и сиянием Авроры. Тоф, с размахом пробираясь по снегу, с длинными теперь волосами, жаловалась, что церемониальные одежды — инструмент угнетения, хотя выглядела в них почти царственно и прекрасно это знала. Аанг, выше ростом, но всё с той же дикой радостью, что и во время катания на пингвинах в двенадцать лет, постоянно исчезал и появлялся вновь со снегом в бровях. Хакода и Айро к закату были достаточно пьяны, чтобы петь старые боевые песни, которых никто толком не помнил. А Зуко... Агни, храни её. Он облачился в церемониальные меха Племени Воды. Тёмно-синяя тяжесть на плечах, белая лисья опушка у горла и на манжетах, волосы теперь доставали до плеч — а когда-то едва доходили до челюсти. Его обычная золотая булавка с пламенем исчезла, уступив место серебряной, выкованной в виде, подозрительно — нелепо — напоминающем ту самую эмблему, что он закрепил на её косе годы назад в дворцовом дворе. Она смотрела слишком долго. Понимала, что смотрела, потому что он оглянулся, поймал её взгляд, и одна бровь приподнялась. — Что-то не так, Посол? Катара овладела собой со всем достоинством, доступным женщине, почти сражённой зимней парадной одеждой. — Нет, — сказала она. — Просто... удивительно, что ты вообще способен выглядеть прилично. Его рот сложился в ту опасную почти-улыбку. И на один мимолётный, безрассудный миг ей подумалось, что она, возможно, простила бы вселенной все жестокости, что та ей когда-либо причинила, за одно лишь это зрелище. Были танцы, разумеется. Всегда были танцы. Годами они танцевали на приёмах о договорах, на званых пирах и залитых луной собраниях у утино-черепашьего пруда, но где-то по пути перестали двигаться, как люди, вспоминающие па. Их тела просто знали. Его рука на её талии, её ладонь — в его. Повороты, предугаданные до начала, и дыхание, сбивавшееся в одних и тех же местах. Старые музыканты грянули кадриль охоты на тюленей из молодости Хакоды — слишком быструю и нелепую для придворного достоинства, — и Сокка закричал, зазывая всех в круг. Катара смеялась, запыхавшись, пока Зуко кружил её по утоптанному снегу под зелёными лентами Авроры; сапоги скользили, меха тёрлись о меха. Через весь зал Пра-Пра наблюдала за ними с этим своим жутким старушечьим всеведением, прибережённым для правд, которые никто не хотел слышать. Рядом Айро пробормотал что-то, отчего старуха кивнула. Лишь позже Катара узнала, что он сказал: «Они движутся, словно созданы из одного прилива». (Она будет притворяться, что не думает об этом, месяцами — и полностью провалится. ) Затем настало брачное благословение, предназначенное для уже соединённых пар, — старейшины призывали процветание на тех, кто связан узами. И каким-то образом — она до самой смерти останется уверена, что Айро и Пра-Пра подстроили это, — тётушка с пугающей властностью схватила её за запястье, не дав возразить. — Ну, не стой столбом, девочка. Катара и опомниться не успела, как Зуко тоже втянули. Сокка уже умирал от хохота; его прекрасная жена, Суюки, предательница, не сделала ни движения, чтобы вмешаться. Старейшина небрежно обмотал церемониальную нить вокруг запястья Катары, затем — Зуко, пропуская красное с белым, пока руки их не оказались связаны вместе. Комнату сотрясал смех, но они оба не смеялись. Внезапно его ладонь оказалась тёплой поверх её, развернулась инстинктивно, почти неосознанно под её пальцами. Старейшина произносила благословения на прилив и пламя, на долгие странствия, возвращающиеся домой. И то, что начиналось как шутка, опрокинулось — опасно, жутко — почти в пророчество. Катара ощущала его пульс, или, может, то был её собственный. Она давно разучилась различать, где чей. Она не осмелилась поднять глаза, пока благословение не завершилось. Когда нить размотали, она соскользнула на пол с мягким шёпотом, но их пальцы разомкнулись не сразу. Кто-то окликнул их по именам. Дважды, и всё равно никто не шелохнулся. Позже, много позже, по пути обратно через спящие снежные поля, серебрившиеся в лунном свете, они почти не говорили. Она всё ещё пребывала в полузабытьи от этой нити, от его руки, от того, как Пра-Пра смотрела на них, будто только что стала свидетелем чего-то предречённого. У стены гостевого зала, в тени от фонарей, он остановился. Она едва не врезалась в него. — Зуко... И тут его губы накрыли её. Не тот поцелуй в тростниках у реки, не дыхание адреналина. Настоящий поцелуй. Внезапный и уверенный настолько, что прижал её слегка к резному дереву. На одно потрясённое сердцебиение он будто замер, словно давая ей время отвергнуть. Она ответила тем, что притянула его ближе, и места для мыслей не осталось. Его руки легли на талию с почти невыносимой бережностью, словно прикосновение к драгоценному пугало его. Это лишило её воли больше, чем сам поцелуй. Он вырос за эти годы, раздался там, где прежде были только углы и голод, и склонился к ней так, будто каждый год ожидания собрался в этом моменте. Она приподнялась на носках навстречу, отчаянная, сама того не желая. Всё могло зайти куда дальше. Она выдохнула его имя в его губы — почти мольбой, почти предупреждением, — и он мгновенно понял. Всегда понимал. Он прижался лбом к её лбу, дыхание — неровное, и ни он, ни она не сказали ни слова. Никто из них ещё не набрался смелости для того, что ждало впереди.

***

Той весной они поссорились. Не обычное препирательство, не поддразнивающие стычки из-за стратегии, расписания или из-за того, что он перерабатывает, а она суёт нос не в своё дело, и оба знают, что правы. Настоящая ссора — из тех, после которых комната меняется, или что пробуждают Аватаров из айсбергов. Началось всё с карт, потому что с ними почему-то всё важное начиналось с карт. Пограничная колония на восточном побережье запросила вмешательства: местные чиновники вымогали дань с рыбацких деревень. Катара требовала немедленных действий, прямого смещения, публичной ответственности. Зуко призывал к осторожности, и она понимала — всегда понимала — что он не потому, что не согласен, отчего выходило только хуже. Потому что, объяснял он, если он двинется против региональных губернаторов слишком быстро, то рискует спровоцировать ту самую нестабильность, которую они годами усмиряли. — Люди голодают, пока ты ждёшь, когда у министров проснётся совесть, — бросила она. — А люди гибнут, когда рушатся королевства, — ответил он. Поначалу никто не повысил голоса, и это должно было её насторожить, потому что тихий гнев Зуко всегда был опаснее. Вокруг них незаметно опустел зал совета, советники отступали один за другим с инстинктами животных-жертв. Даже слуги, казалось, испарились. А они так и стояли над столом, и полуразвёрнутые карты пролегли между ними, словно спорная территория. — Ты говоришь в точности как они — те прежние, заботящиеся только о себе, Лорды Огня, — вырвалось у неё раньше, чем она успела себя остановить. Слова упали, и она мгновенно захотела втянуть их обратно. Его лицо изменилось, закрылось. Она физически ощутила нанесённую рану. Когда он ответил, голос был очень ровным. — А ты говоришь как человек, считающий, что одной страстью можно управлять народами. Она уставилась на него. А потом коротко, недоверчиво засмеялась. — Ну что ж, по крайней мере, я ещё помню, за что мы боремся. Это было жестоко, она знала, когда произносила, и не понимала, почему не может остановиться. Он вдруг выглядел усталым. — Катара. Но она была слишком погружена в обиду, чтобы услышать предостережение. — Давай, говори. Скажи, что я опять безрассудна. — Ты безрассудна. — А ты становишься слишком царственным. Это сделало своё дело. Не взрыв, никогда по отношению к ней, даже сейчас. Но тошнотворная тишина. Такая, какой хватило бы расколоть ледники. Зуко отходит от стола — от неё — на один шаг, от которого у неё в голове начинается паника. — Нам стоит уйти, пока мы не наговорили непростительного, — произнёс он. Она ненавидела его за это спокойствие и ненавидела себя ещё больше за то, что довела его до этого. Она покинула комнату. Кажется, впервые за много лет она уходила от него в гневе. И поскольку вселенная жестока в своей иронии, на рассвете ей предстояло отбыть в Царство Земли. Так что не случилось ни позднего покаяния, ни полуночных извинений, ни тихого стука в дверь. Только его отсутствие во дворе, когда она уезжала. Даже жасмин выглядел увядшим. Целую неделю их письма прибывали официальные, как договоры. Посол — Лорд Огня — Ни записей на полях, ни шуток, ни заботы. Только... мучительное ничего. Катара и не знала, что пустой пергамент может казаться обвинительным. Она твердила себе, что в ярости, что он упрям, что она права. Всё это, вероятно, было отчасти правдой, хотя она понимала, что неправа в большем. Что при всей своей воде она могла полыхнуть слишком ярко, ранить близких в своём упрямом, гордом безрассудстве. Холодный ужас болезненным комом покоился под рёбрами. Что, если она всё это придумала? Годы, почти-случившееся, то, что без слов двигалось между ними. Что, если она приняла нежность за привычку, партнёрство — за тоску? Или, хуже того, что, если она не ошибалась, но разрушила то, что они построили. В тот вечер, пока сердитый ветер завывал в щелях ставень гостиницы, где она остановилась, и она изо всех сил пыталась не перечитывать старые письма как влюблённая дура, прибыл почтовый ястреб. Одна страница. Без печати и подписи. Только: Мне не хватает споров с тобой. Возвращайся домой скорее. Она засмеялась так внезапно, что сама испугалась. А потом, к стыду, заплакала. Написала в ответ шесть страниц, восемь, когда начала считать. Сперва практические новости, потом жалобы, потом шутки, а затем — каким-то образом — то, что она годами хотела сказать и маскировала под всё остальное. Запечатала, пока не отказала смелость. По возвращении он заявит, что её раздел о реформе орошения был особенно трогательным. Она швырнула в него косточкой от персика. Лжец. Но это было позже. В ту ночь она спала, убрав его письмо под подушку.

***

Месяцы спустя они путешествовали инкогнито по речному городку во время инспекции — переодетые достаточно плохо, чтобы Катара не сомневалась: никто не верит, что они обычные торговцы, но достаточно хорошо, чтобы никто не оспаривал. На постоялом дворе была лишь одна комната. Разумеется. Женщина за стойкой оглядела их, потрёпанную одежду, то, как они стоят слишком близко, сами того не замечая, и протянула один ключ. — Нам нужно только... — начала Катара. — Семейным парам — лучшая комната, — обиженно ответила хозяйка, словно отказаться было бы верхом невежливости. Семейным. Опять. Она ощутила, как Зуко рядом застыл совершенно. И поскольку вселенная окончательно превратилась в комедианта за их счёт, ни один из них не поправил её. Комнатка была маленькая, тёплая, обитые кедром стены, одна узкая кровать под окном в потёках дождя, одна масляная лампа, горевшая слабо. Снаружи над городом разразилась весенняя гроза, дождь терпеливо отбивал ритм по ставням. Внутри Катара обнаружила, что напрочь забыла, как дышать. Не то чтобы это было внове. Они уже спали рядом — в седле Аппы, в лагерях беженцев, на мёрзлой земле, укрытые одним плащом на двоих. Но это чувствовалось... иначе. Опасно по-домашнему. Будто случайно шагнула в будущее. Она нелепо долго возилась, распуская волосы. Он с не менее подозрительным интересом стягивал сапоги. В какой-то момент оба одновременно потянулись к лампе и столкнулись руками. Наконец ничего не оставалось, кроме как лечь. Кровать была неширокой. С унизительной точностью она осознавала всё: тепло его спины всего в нескольких дюймах, шорох каждого движения, медленное течение его дыхания. Спустя невыносимо долгое время она прошептала в темноту, наполовину забавляясь, наполовину изумляясь. — Они думают, мы уже женаты. Тишина, а потом его голос, такой тихий, что ей почти показалось — привиделось. — Ты не против? Сердце ёкнуло. — Меньше, чем, возможно, следовало бы. Он издал звук мягче смеха. И после этого ни один не спал. В какой-то момент, без слов, их руки нашли друг друга, пальцы переплелись и легли, как влитые. Она пролежала без сна много часов, пока его большой палец рассеянно чертил по её костяшкам. И там, в темноте, она начала, возможно, впервые, понимать очертания их ожидания. Дело было давно не в юности, не в долге, не в собственном упрямом намерении стать цельной прежде, чем принадлежать кому-то. Она стала собой, и он — собой. Нет... Они прятались за старыми причинами ещё долго после того, как те истончились до бледных призраков. Дождь к рассвету стих. Должно быть, она всё же забылась, потому что проснулась в бледном свете, а Зуко ещё спал рядом: волосы упали на лоб, одна рука всё ещё сплетена с её. Она бесстыдно изучала его — работу, проделанную временем, и мальчика, которого всегда любила. Шрам, смягчённые губы, невозможную нежность, которую сон придавал лицу. Этот невозможный, бесящий, прекрасный человек... Проснувшись, он застал её за разглядыванием, один глаз подозрительно приоткрылся. — Что? — Ничего. — Ты мне улыбаешься. — Вовсе нет. — Улыбаешься. Она наклонилась прежде, чем отказала смелость, и прижала поцелуй, маленький, почти целомудренный, к уголку его рта. А затем немедленно встала и начала заплетать косу, словно не перевернула мироздание. Позади — тишина. Затем: — ...Катара. В голосе звучало изумление и, может быть, капелька тревоги. Она спрятала улыбку. К утру они спорили о ценах на завтрак так, будто ничего не случилось. Но на обратном пути к парому их плечи то и дело соприкасались. И тогда она поняла: у них заканчиваются причины не выбирать то, что давным-давно выбрало их.