Приливы и отливы | Ebb and Flow

Девятнадцать ей исполнилось почти без шума — она сама так захотела. Суюки уже беременна, мучилась тошнотой и винила во всём Сокку. Тоф с головой ушла в свою новехонькую школу магии металла, а Аанг всё глубже погружался в возрождение культуры Воздушных Кочевников, развозя новых послушников по разбросанным храмам. Они бы примчались, попроси она, добейся Зуко своего, но она упёрлась. Это казалось неправильным — не то чтобы в корне неверным, в конце концов, это была её семья, — но... эгоистичным. Они творили невероятные дела, всё ещё перекраивали мир даже пять лет спустя после конца войны. И она ане сомневалась: они продолжат. Так... кто она такая, чтобы просить их бросить всё и нестись праздновать её день рождения? Да и что в ней, по правде, праздновать? И Зуко послушался. Своё мнение он высказал ясно, но когда дошло до дела — уважил её выбор. Вместо того чтобы собирать друзей, он велел поварам приготовить её любимые блюда и освободил для неё целый день. Он заставил её чувствовать себя особенной, и эта забота говорила сама за себя. Они оба были страшно заняты. К тому времени уже почти невозможно стало вспомнить, где заканчивалась его работа и начиналась её. Обязанности ещё разнились, конечно, — разные титулы, разные покои, разные отъезды и возвращения. Но на деле? На деле договоры составлялись обеими руками. Совет замирал в ожидании, если Посол задерживалась за границей слишком долго. Министры давно перестали притворяться удивлёнными, когда она без предупреждения входила на заседания и занимала место прямо подле Лорда Огня. На западном побережье начал подниматься город, рождённый из первых набросков того самого невозможного празднества много лет назад, — место, где четыре народа однажды смогут жить не в шатком перемирии, а в подлинной независимости. Из тех дерзких мечтаний, что люди зовут глупостью, пока история не окрестит их неизбежностью. Катара ненавидела идею неизбежности. Ничто по-настоящему стоящее таковым не бывало — всё требовало труда. Был поздний вечер, когда она вновь застала его в кабинете над теми же проклятыми планами, разложенными между ними, только пергамент теперь был новее, толще, испещрённый поправками, перерисованными каналами, рыночными улицами и общинными дворами, за которые она яростно ратовала. Дворец вокруг них давно затих. Даже ночная прислуга отступила. Лишь тихое шипение фонарного пламени да редкий шелест бумаг тревожили безмолвие. Дождь мягко бился в решётчатые экраны, вливая внутрь душный летний воздух. Зуко стоял, согнувшись над самой большой картой; рукава были небрежно закатаны до предплечий — ни один Лорд Огня до него такого себе не позволил бы. Одной рукой он опирался возле портового квартала, а другой рассеянно постукивал по дереву стола, пока читал. Она сидела, скрестив ноги, на подушке напротив — той самой, что облюбовала себе годы назад. Время близилось к ночи, оба вымотались после дневных совещаний, и она позволила себе раскинуться, наслаждаясь влажным воздухом, до того густым, что из него можно было вытянуть воду полумыслью. И вместо того чтобы смотреть на карту, которую они изучали часами, Катара смотрела на Зуко. Казалось, ни на что иное она стала почти неспособна. Возраст обошёлся с ним нечестно щедро. Или, быть может, просто обнажил то, что прежде скрадывали лишения. К двадцати одному году он обжился в себе с тихой уверенностью, которая порой всё ещё потрясала её. Давняя неприкаянная острота смягчилась, но не истаяла до конца. Он по-прежнему носил столько напряжения в раздавшихся плечах, по-прежнему хмурился, когда слишком напряжённо думал, по-прежнему прикусывал губу, подбирая слова. Но теперь в нём появилась и устойчивость. Власть, носимая как кожа, а не броня, — хотя известная доля последней ожидалась от его сана. И духи её побери, он был прекрасен. Тёмные волосы — длинные, блестящие, спадающие ниже плеч. Иногда он их укладывал, и та причёска, что сейчас, — собранные в свободный пучок, короткие прядки, обрамляющие лицо, — нравилась ей особенно. Она гадала, знает ли он, как она разглядывает его. Возможно, знал, возможно, знал всегда. — Ты снова где-то далеко. Его голос, тёплый тембр, встряхнул её, возвращая в настоящее. Она обнаружила, что он смотрит на неё — руки всё ещё опираются на карту и стол, но внимание переключилось. — Я раздумываю, не позволить ли твоему новому торговому кварталу утонуть. Взлёт тёмной брови. — Так жестока. Она улыбнулась, поднимаясь, пересекая комнату босиком по тканым коврам, заглядывая туда, куда он указывал. — Здесь канал слишком узок, — пробормотала она, и плечо коснулось его плеча, пальцы столкнулись. — Весенние потоки его захлебнут. Он издал недовольный звук, что-то среднее между ворчанием и вздохом. — Именно этого я и боялся. Их головы склонились вместе над тушью и бумагой, и какое-то время они работали, как работали всегда: перебивая, исправляя, легонько споря, тянясь за одной и той же кистью и замерев, когда сталкивались пальцы или перехлёстывались слова. Это было так обыденно, так... устоялось. Было время, когда каждое касание ошеломляло, ощущалось чужим и требовало привыкания. Потом — время, когда она предвкушала даже самые мимолётные касания, сдерживая дыхание, а кожа покалывала, словно настраиваясь. Немногое из этого осталось, но больше всего теперь всё это ощущалось как дыхание. Когда наконец она откинулась назад, стирая тушь с ребра ладони, то произнесла как бы себе самой: — Ты хоть понимаешь, что мы спорим об этой гавани уже три года? — Четыре, — поправил он. Она засмеялась. — Это тревожно. — Это прогресс. — Нет, — поддразнила она, поворачиваясь изучать раскинувшуюся карту. — Это одержимость. Он хмыкнул — тот самый звук, который издавал, когда знал, что она права, но ещё не готов был признать. Катара тихонько прыснула и поправила несколько значков на карте соответственно их новым пометкам. Безмолвие осело — не пустое, а того рода, который они годами учились населять. Снаружи дождь припустил сильнее, в ливень, который наверняка зальёт всё кругом и оставит вереницы грязных лужиц; завтра на утренней прогулке она с удовольствием будет их обходить. Её внимание перекинулось на небо за окнами, так что она не заметила, насколько он замер, пока он не заговорил снова. — Я всё время оставляю для тебя место в каждом плане. Она оглянулась, но его голова всё ещё была опущена к карте, взгляд прикован к городу меж его рук, словно он и вправду обращался к нему, а не к ней. — Ммм? Зуко делает вдох, и затем: — В проектах совета. В торговых маршрутах на пять лет вперёд. В жилищных наделах. В дипломатических назначениях. Каждый раз, когда мы планируем, что будет дальше... Там есть ты. Пульс у неё подскочил, грудь стянуло нервом при его словах. — Зуко... Он качает головой, всё ещё не встречая её взгляда. — Я заметил это месяцы назад. Или годы. Уже и не помню когда. Где-то по пути это стало привычкой. — Тихий, сухой, лишённый юмора смешок. — Но привычки можно ломать. Золото наконец встречает её глаза, и взгляд этот не королевский и не дружеский. Он смотрит как человек изголодавшийся, отчаянный. — И я осознал, — продолжает он, — что не хочу ломать эту. — Слова текут тише, каждое выбрано так же тщательно, как когда он умолял позволить ему присоединиться к отряду. — Я всё время строю будущее так, будто ты в нём останешься. И я начал задаваться вопросом, честно ли с моей стороны предполагать то, что никто из нас никогда не называл вслух. Хотя дождь наверняка продолжался, всё, что могла слышать Катара в тот миг, было её собственное сердце. Или, может, его. Разобрать всегда было так трудно. Каким-то образом она уловила: он о чём-то её спрашивает. Это был не упрёк, а вопрос. Она только не могла понять, о чём. — Что... о чём ты спрашиваешь? — прошептала она. Горло сжало, и выговаривать слова оказалось трудно. — Полагаю, — произнёс он медленно, и это казалось не столько началом мысли, сколько проверкой, вынесет ли он её до конца, — я спрашиваю, не принял ли я нечто взаимное за нечто, существующее лишь в моём воображении. Она поняла не всё и не сразу; до смысла раньше дошла форма, очертания, и... — Что ты имеешь в виду? Зуко выдохнул, почти похоже на смешок, хотя теперь в нём вовсе не было юмора. — Я имею в виду, — сказал он, вновь роняя взгляд на расстеленные под руками планы, — что, когда я попросил тебя остаться после войны, я верил, хотя бы отчасти, что поступаю правильно. Предлагаю тебе цель. Предлагаю место, где то, что ты несешь, можно направить на созидание, а не только на починку. — Его губы дрогнули, и сквозь них продёрнулся упрёк к самому себе. — И это было правдой. Но никогда — всей правдой. Дождь заколотил в экраны сильнее. — В этом был и эгоизм, я знал это уже тогда. Я только вышел из годов, где терял всё, к чему тянулся, а ты... Ты стала, без моего намерения, одной из немногих вещей в моей жизни, которые ощущались... цельными. Катара чувствовала пульс в горле. — Я знал, что тебя несло по течению, — продолжал он, голос низкий и неровный, каким становился, когда он говорил из беззащитного нутра, — и узнавал это, потому что сам через это прошёл. Но, если быть честным, часть меня сделала тебе то предложение, потому что я не мог вынести мысли проснуться здесь и обнаружить, что тебя тут нет. Любого места, где тебя нет. Он поднял взгляд, и что-то в его выражении поразило её почти больно, потому что это была не уверенность Лорда Огня, делающего заявление, а обнажённость человека, произносящего то, в чём едва признавался себе. — Я не хотел тебя удерживать, — сказал он почти свирепо, словно защищаясь от непроизнесённого обвинения прежде, чем она успеет его высказать. — Духи, ни за что. Я только... — Голос споткнулся о простоту. — Хотел, чтобы ты была рядом, если ты того желала. Слова казались слишком маленькими для того, что они вмещали. — И годы прошли, и то, что началось как желание, стало привычкой, а привычка стала... — Он едва заметно покачал головой. — Чем-то, что я не умел назвать. Его рука двинулась над картой, над теми старыми невозможными мечтаниями, переписанными сто раз их общими руками. — Я продолжаю строить будущее и нахожу тебя в нём. Уже не по замыслу — по инстинкту. Я принимаю решения и первым делом думаю, как они отразятся на тебе. Я воображаю, что будет дальше, и рядом всегда есть пространство, уже сформированное под твоё присутствие. Настолько, что, когда я пытаюсь представить иначе, это кажется не изменением плана, но вырыванием живого с корнем. Катара ощутила, как её тело начинает дрожать. — А в последнее время, — сказал он еще тише, — я начал задаваться вопросом, имел ли я на это право. Тихо предполагать нечто священное, ни разу не спросив, предполагаешь ли ты это тоже. В этом было столько застарелой боли, столько прежнего Зуко — в убеждении, что даже глубочайшая его надежда может быть вторжением. Она поняла тогда: под этим всем лежало не признание, но страх. Страх, что он ошибался, что не может иметь то, чего хочет, не заслуживает этого. — Я не спрашиваю потому, что считаю это неизбежным, — сказал он, и эхо её собственных слов отозвалось так мягко, что едва не сломило её. — Но если то, что у нас есть, всё это время строилось выбор за выбором... — Его голос понизился, почти охрип. — ...я предпочту знать, что выбираю вместе с тобой, чем продолжать притворяться, будто не выбирал вовсе. Тишина после этого была столь полной, что она слышала, как капает вода с карнизов. Когда она наконец заговорила, её голос показался ей чужим. — Ты и вправду не знаешь. Его бровь сдвинулась. Она сделала шаг к нему, потом ещё один, пока пространство между ними не сузилось до дыхания. — Ты говоришь так, будто один был виновен в эгоизме, — прошептала она, и в голосе звучало почти изумление. — Будто я осталась лишь потому, что ты предложил достойную работу, и только ради неё. Я осталась, хотя должна была уехать десятки раз, но не могла заставить себя. Не могла вынести самой мысли об этом. Всё его тело замерло. — Я говорила себе, что это долг. Что мир надо отстроить. Что тебе нужна помощь. Всё это было правдой. — Её взгляд удерживал его. — Но не всей. Правда в том, что однажды твои бремена стали неотделимы от моих. Твои покои стали для меня такой же знакомой средой, как когда-то южные льды. Твой голос, окликающий меня в коридорах, твоя лампа, всё ещё горящая, когда я возвращаюсь слишком поздно, то, как ты всегда провожаешь меня и всегда встречаешь обратно. — Дыхание. — Я тоже строила свою жизнь вокруг этого, Зуко. Что-то в нём, казалось, почти разверзлось. И тише теперь, потому что правда, однажды сказанная вслух, меняет всё: — Когда ты оставляешь для меня место в каждом плане, ты думаешь, я не делала того же? Её пальцы нашли его — нерешительно лишь на миг, а потом улеглись. — Это никогда не было лишь добротой или работой. — Её большой палец скользнул по его костяшкам. — Это всегда было выбором. — И после всех лет кружения, всей сдержанности, носимой так долго, что она стала второй кожей, она дала ему, возможно, самую истинную вещь, которую знала. — Я осталась не потому, что ты попросил. — Она полностью подняла глаза к его. — Я осталась потому, что быть рядом с тобой уже начинало ощущаться как дом. Долгое мгновение никто не двигался. Её слова, казалось, застыли между ними, живые, повисшие в дождливо-густом воздухе, и Зуко смотрел на неё так, будто ещё не верил услышанному, будто даже сейчас какой-то старый инстинкт ожидал, что миг отзовут обратно. Катара почувствовала, как его рука почти неощутимо сжалась под её ладонью. Его рот приоткрылся, закрылся. Это было до того глубоко, больно по-зуковски: после слов, стоивших ему так много, он, казалось, почти лишился дара речи от того, что ему ответили. Она бы, наверное, рассмеялась, если бы её собственное сердце не колотилось так оглушительно. — Ты говоришь это, — пробормотал он, почти обвиняюще, хотя под этим бежало изумление, — так, будто это просто. Улыбка Катары дрогнула. — Это не просто. — Нет, — сказал он, глядя на неё с напряжением, от которого её кожа затеплилась. — Не просто. Дождь катился серебряными полотнищами за экранами. Где-то во дворце колокол отбил позднюю стражу. Зуко поднял свободную руку, помедлил, будто даже сейчас безмолвно спрашивая разрешения, и коснулся выбившейся прядки у её виска, заправляя её с такой осторожной нежностью, что она едва не сломалась. — Я воображал, что этот разговор пойдёт плохо, — признался он спустя мгновение, и в этом, неожиданно, снова была старая неловкость, до того присущая ему, что Катара рассмеялась сквозь жжение в глазах. — Часто? Его лицо сменилось на почти смущённое. — Достаточно, чтобы заготовить контраргументы. Она уставилась на него. — Ты готовился убедить меня полюбить тебя? Краска проступила вдоль края шрама. — Когда ты так говоришь, звучит хуже. Тут уж она расхохоталась в голос, просто не в силах сдержаться, и этот звук, казалось, что-то отпустил в них обоих. Но смех смягчился, и то, что вернулось после, было тише, весомее. Его пальцы так и не покинули её лица. — Катара, если мы сделаем это... Она склонила голову. — Сделаем что? Его губы тронула горьковатая усмешка. — То, к чему нас тянуло всё это время. Перед ней стоял лишь мальчик, когда-то бушевавший на палубе корабля против целого мира; юноша, спотыкавшийся о добродетель шаг за шагом; мужчина перед ней теперь, пытающийся даже в счастье защитить то, что любит. — Если мы перешагнём черту, на которой годами притворялись, что не стоим... — Он сглотнул. — Я хочу, чтобы ты поняла: я не предлагаю тебе роль, которую нужно заполнить в уже сложенной мною жизни. Я спрашиваю, не сложишь ли ты её вместе со мной. Слова поразили её так глубоко, что она лишь смотрела. — Это было почти невыносимо романтично. Он моргнул. — Правда? — Не порти, изображая удивление. Тогда что-то беспомощное и тёплое разлилось по его лицу — улыбка, ставшая реже лишь оттого, что с годами она сделалась много тише. Она видела его улыбку тысячу раз, но никогда — такой свободной. — Да, — прошептала она, отвечая на то, о чём он действительно спросил. — Я хочу обретать форму с тобой. Его глаза закрылись на краткий миг, будто слова ударили физически. Он склонился ближе. Замер — так близко, что она ощутила его дыхание. Катара улыбнулась. — Ты всё передумываешь. — Знаю. — Можешь поцеловать меня теперь, Лорд Огня. Он смотрит на неё так, словно внутри наконец отпустило всё, что держалось дисциплиной, сдержанностью, честью и голым упрямством, и в одно подвешенное, невозможное мгновение ей кажется, что он ещё может отпрянуть, может выбрать осторожную дистанцию, хранимую годами по одной лишь привычке. И Зуко, построивший всю жизнь из самоограничения, из выбора более трудного, взвешенного пути, — просто перестаёт выбирать против самого себя. Когда он целует её, это не нежно. Это обрушивается всем весом принятого решения, всеми тихими отказами, несостоявшимися порывами, проглоченными желаниями, разом собранными и отлитыми в форму, и это голодно так, как бывает заслуженно, — словно он наконец позволил себе поверить, что она настоящая, что она здесь, что к ней можно прикоснуться, потому что она выбрала его так же осознанно. Это выбивает из неё дыхание. Её руки мгновенно оказываются в его волосах, пальцы сжимаются, будто ей нужно за что-то держаться, и мягкий, хриплый звук, что вырывается у него, — гортанный, низкий, исторгнутый откуда-то так глубоко, что жар проходит сквозь неё, точно пронзившая молния. Нет больше нерешительности в том, как его руки находят её — на талии, на спине, — привлекая с уверенностью, которая почти походит на узнавание заново, потому что само касание переменилось теперь, когда его больше не надо сдерживать; и она ощущает это по тому, как его хватка сдвигается, крепнет, становится якорем, — словно он заземляется в ней, даже когда всё остальное ускользает. Её спина встречается со столом сильнее, чем она ожидала: карты сдвигаются, тушь размазывается под её ладонями, пока она упирается, — но она едва замечает это, потому что он повсюду: губы, руки, жар, — закрывая каждый дюйм пространства между ними, будто сама дистанция стала нестерпимой. И тогда она чувствует это — перемену в нём, не только в том, как он движется напротив неё, но в том, как жар, исходящий от него, вздымается под её ладонями, безошибочный теперь: тепло его кожи на талии, на горле, куда скользят её пальцы, оставляя слабые разводы туши, заземляя её в реальности его, даже когда всё грозит выйти из берегов. — Зуко... — пытается она, и выходит почти всхлипом. Его рот находит её горло раньше, чем она успевает сказать что-то ещё, и любая мысль растворяется без остатка. Его руки движутся с уверенностью, пугающей своей силой, скользя, удерживая, притягивая её ближе, так, что невозможно больше не замечать всей тяжести его, прижатой к ней. Её бёдра поддаются ему навстречу, и она обвивает ногами его талию, привлекая невозможно ближе. Её пальцы сжимаются в его волосах, и она тянет его назад к своим губам, будто он необходим ей там, будто расстояние — любое расстояние — совершенно невыносимо. Она хочет срастить своё тело и душу с его, хочет сплавиться так, чтобы их никогда больше нельзя было разделить. Схождение, соитие, слияние всего, чем они являются и когда-либо будут. Он подаётся без колебаний, словно только и ждал, что она сделает именно это. — Катара, — дышит он в её губы, и звук этот теперь сломленный; от него стягивает грудь и пульс зашкаливает так, что она чувствует его повсюду. — Не останавливайся, — говорит она, и в голосе не осталось ничего ровного, ни попытки владеть собой. Он издаёт смешок, но тот ломается на полпути, обращаясь чем-то более низким, грубым, когда она бездумно сдвигается напротив него, скользя по твёрдой длине. Он стонет: — Опасные слова. Осторожно. — Не надо осторожно, — отвечает она. Жар его снова взвивается под её ладонями. — Я не... я не могу. Хорошо. Он подаётся бёдрами в неё, словно чтобы подчеркнуть свою мысль, и карты окончательно соскальзывают со стола — пергамент сыплется на пол в тихом крушении, тушь размазывается по её ладони и по нему, когда она снова касается его челюсти, заземляясь в реальности происходящего, в нём. Тёплые пальцы скользят вниз, к средоточию её бёдер, он прижимает её всем телом к столу, и между ними вовсе не остаётся пространства. Она может чувствовать всё: ритм его дыхания, быстрые, неровные удары пульса под своими пальцами, то, как его тело движется напротив её без тени колебаний теперь, словно любая граница, державшаяся между ними, истаяла полностью. И когда он целует её снова, это глубже, медленнее — в том смысле, в каком поцелуй делается всепоглощающим, когда ему больше незачем спешить, и она чувствует это всем существом: весомость, жар, годы желания, наконец-то получившие ответ, который не оставляет в ней ни единого нетронутого уголка.

***

Катара просыпается не сразу. Это приходит частями — медленными, разрозненными, как всплытие сквозь слишком тёплую воду. Сначала — свет, неправильный, чересчур яркий, настойчиво давящий сквозь сомкнутые веки с почти оскорбительным упорством. Потом — звук, далёкий сперва, приглушённый слоями сна: голоса где-то за стенами, не крик, но достаточно громкие, чтобы разноситься эхом. А потом, постепенно, — осознание. Не резкое, мгновенное, как приучила себя за годы войны и ответственности, но более мягкое, медленное, словно само тело отказывается торопить этот миг. Ей тепло — необычайно. В Стране Огня всегда тепло, конечно, воздух плотный и липкий даже в лучшие времена, но это другое. Это тепло многослойное, близкое, задержавшееся, окутывающее её так, как не имело ни малейшего отношения к климату и всё целиком — к... Воспоминания приходят обрывками. Стол, разбросанные карты. Тушь, размазанная по рукам. Его губы на её... то, как он произносил её имя — низко, неровно, сорвавшись после долгих лет, проведённых в тисках. Жар, повсюду, нарастающий и отвечающий и захлёстывающий всё разом. А позже... Её дыхание прерывается, совсем слегка, когда что-то более резкое пронизывает память. Переход из кабинета в его покои... она помнит это вспышками, не столько само движение, сколько ощущение, как мир сужался до пространства между ними, до рук и жара и тихого, бессловесного понимания, направлявшего всё, что последовало. Его ладонь на её талии. Её пальцы, запутанные в его волосах. Тяжесть его, снова и снова, словно он до конца не мог поверить, что она настоящая, словно остановка могла всё разрушить. Катара открывает глаза. Потолок над ней — не её. На мгновение она просто лежит, глядя вверх на резные балки, позволяя реальности осесть по-настоящему. Голоса снаружи проступают резче. — ...мы ни к чему не принуждали, — говорит Сокка. — Ещё как принуждали, — отвечает Зуко, и она даже сквозь полусон слышит это напряжённое, осторожное самообладание, уже утекающее. — Слуги не обучены вам отказывать. — Это не моя вина, — легко произносит Сокка. — Это всецело твоя вина, — сухо поправляет Суюки. — ...ты сказала, это срочно... — Я не говорила... Сокка, понизь голос... Катара моргает, потом приподнимается на локтях, едва поморщившись от того, как тело протестует против движения. Ну конечно. Конечно они всё равно приехали. — ...я же сказал, надо было просто войти, — говорит Сокка, уже на полпути к спору. — А я тебе говорю, — отвечает Зуко, и голос его звучит напряжённо тем особенным образом, который, как она выучила, означает, что он изо всех сил пытается не потерять контроль над ситуацией, которую уже потерял, — что нельзя просто так явиться без предупреждения и... — В этом смысл вечеринки-сюрприза, — вклинивается Сокка. Она спускает ноги с кровати, замерев лишь на секунду, когда ещё одно воспоминание мерцает: его руки, направлявшие её, как он перекатил её под себя, будто это было самым естественным в мире, как сорвалось её имя, когда он потерял ту осторожную сдержанность, что хранил годами... Она тихонько откашлялась, отгоняя эту мысль, пока та снова не захлестнула её целиком. Воздух отчего-то стал ещё теплее. — ...он тянет время, — замечает Тоф откуда-то сбоку. — Я не тяну время, — огрызается Зуко. — Ты в дверях. — Я не... — Ты снова подвинулся. — Мы можем зайти позже, — предлагает Аанг, что прозвучало бы услужливо, если бы он звучал хоть сколько-то искренне. — Нет, — немедленно произносит Сокка. — Мы уже здесь. — Мы весь путь проделали, — добавляет Суюки. — Ради сюрприза, — говорит Аанг. — Который он сейчас портит, — завершает Сокка. — Я ничего не портил, — говорит Зуко. — Портишь, — говорит Тоф. Катара сжимает губы: что-то подозрительно похожее на смех угрожает вырваться, несмотря ни на что. — ...и я принёс подарок, — продолжает Сокка, звуча теперь слегка обиженно. — Продуманный подарок. Для моей сестры. Чей день рождения, позволь заметить, ты приуменьшил до возмутительной степени. — Это был её выбор, — отрубает Зуко. — Да, ну, её выборы часто сомнительны. Катара закатывает глаза, хотя в груди теплеет. Кое-что, по крайней мере, не изменилось. — Я влюблён в неё, — говорит Зуко внезапно. Катара на миг закрывает глаза; внутри разливается глубокая, спокойная правильность — тихое узнавание того, что было истинным так долго, что названное вслух уже не потрясает. Пауза. — ...ага, — произносит Сокка. Тоф мычит в знак согласия. Аанг мягко говорит: — Мы знаем. Суюки, с теплотой и ни капли не удивлённо, добавляет: — Мы знали. Голос Зуко меняется, сбитый так, как она не слышала уже много лет. — Это... что? — А ты чего ожидал? — спрашивает Сокка. — Ты был очевиден. — Я не был... Тоф врезает безжалостно: — Ты последним это понял, Спарки. Катара зажимает рот ладонью — смех угрожает, помимо её воли. — Я знал, — услужливо подаёт Аанг со слишком жизнерадостной ноткой. — На твоей коронации. — Ты не... — Зуко теперь звучит искренне оскорблённым. — Знал, — настаивает Аанг. — Ты ничего не сказал, — возражает Зуко. — Я думал, ты знаешь, — отвечает Аанг, и это так просто и искренне, что Катара едва не смеётся вслух. Сокка вздыхает, многострадально. — Духи, это столькое объясняет. — Что объясняет? — рявкает Зуко. — Почему ты ведёшь себя так, будто это какое-то откровение, — говорит Сокка. — Будто только что открыл, что вода мокрая. — Это не... — Зуко снова осекается, ощутимо раздосадованный. Катара может в точности представить его сейчас: плечи слишком напряжены, руки, вероятно, где-то между жестом и скрещенным положением, пойманные между оборонительной позой и чем-то опасно близким к смущению. — О, я в курсе, — весело заявляет Сокка. — Поверь. Я в курсе с... какого, год второй? Третий? Была эта целая фаза «писем с эмоциональным подтекстом». Весьма тонко, кстати. Зуко стонет, и Катара прикусывает щёку изнутри. Бедный, милый Зуко. — Если вы настаиваете на том, чтобы быть здесь, — говорит Зуко, теперь резко, — тогда я не собираюсь ждать... Катара движется быстрее, потому что знает этот тон, знает, что значит, когда Зуко пытается за него ухватиться и теряет на полпути. — Ждать чего? — спрашивает Сокка. — Позже. — Чего позже? — Я собирался поговорить с тобой. — Ты со мной говоришь. — Не так. — Как? — Как... так. — ...это всё ещё так, — замечает Сокка. Катара фыркает под нос. — Я говорю тебе сейчас, — произносит Зуко, и тон меняется. Не громче, не резче, просто... твёрже. — Я намерен просить Катару выйти за меня замуж. Тишина. Катара застывает на полсекунды, пальцы замерли на завязках туники. — ...ты серьёзно, — говорит Сокка. — Да. Ещё пауза. Затем Сокка хохочет, почти задыхаясь, наверняка согнувшись пополам. Зуко запинается: — Почему вы... что тут... что в этом смешного? Тоф фыркает: — Ты и правда... — Я думаю, это мило, — вклинивается Аанг. — Так и есть, — соглашается Суюки, хотя явно тоже смеётся. — Мило глупо, — добавляет Тоф. — Вы уже женаты. — ...что, — говорит Зуко, плоско. — На свадьбе, — говорит Сокка так, словно не может поверить, что им приходится вести этот разговор. — Моей. Суюки. Вся эта история, когда Пра-Пра затащила вас в круг... — Это не было... обязательством... — произносит Зуко, но в голосе теперь проскальзывает что-то — пронизывающая неуверенность. — Ты не отпустил её руку, — говорит Тоф. — Ты до сих пор не отпустил, — добавляет Суюки, тише. — И вы всё равно вели себя так всё это время, — говорит Сокка. — Так что прости, если я немного потерялся, в какой именно части, по-твоему, этого ещё не случилось. — Это не... — начинает Зуко и замолкает. — Разве вы не давали клятвы? — спрашивает Аанг. — Не было никаких клятв... — Клятвы определённо были, — говорит Сокка. — Ты просто не произнёс их вслух. — Я говорю, — произносит Зуко, медленнее теперь, пытаясь вернуть разговор в понятное ему русло, — о формальном предложении. — Кому? — спрашивает Тоф. — ...Сокке. — Ты делаешь предложение Сокке? — с искренним любопытством уточняет Аанг. — Стой, что... нет... — начинает Зуко. — Парень, я польщён, но мы оба уже женаты. — Я ещё не женат! — Скажи это Пра-Пра, — бурчит Аанг. — Сокка, я пытаюсь сказать тебе...! — Ты мне говоришь? — перебивает Сокка. — Ты её брат. — И? — произносит Сокка. — Зуко, вы живёте вместе, и ты сейчас беспокоишься о том, чтобы спросить моего разрешения? — Я не спрашиваю разрешения. — Тогда что ты делаешь? — Я ставлю тебя в известность... — Ты опоздал, — говорит Тоф. — Очень, — добавляет Суюки. Катара заканчивает завязывать кушак — спокойно, не торопясь. Она улыбается во весь рот, несмотря на нынешние муки её возлюбленного; всё это было идеально. Всё — лишь... наконец-то произнесено вслух так, как ни один из них не решался раньше. — Я пытаюсь, — говорит Зуко, тише теперь, менее оборонительно, более трепетно, — сделать это правильно. Аанг тихо мычит. — Мне кажется, так и есть. — Ага, — произносит Сокка после паузы. — Просто... лет на пять поздно. Тоф смеётся. Дверь отодвигается. Двор залит ярким светом и уже тёплый, камень хранит тепло, воздух густой от позднего утра и остатков вчерашней бури, — и все они поворачиваются. Зуко — первым. И всё, что он собирался сказать, исчезает без следа. — Катара... Она выходит, босая, в этот свет. Охватывает взглядом всех: их кучку, как Сокка уже ухмыляется так, будто ему преподнесли что-то, чего он ждал, Суюки — собранная, но веселящаяся, с едва округлившимся животом, Аанг, пытающийся не сиять, Тоф, обращённая в сторону Зуко так, словно слушала особенно занимательную перепалку. — Вы громкие, — говорит Катара. — Без шуток, Сахарная Королева, — отзывается Тоф. — Ты опоздала, — добавляет Сокка. Катара приподнимает бровь. — Я не знала, что у меня были планы. — Их и не было, — говорит Суюки. — Поэтому мы здесь. Аанг делает маленький шаг вперёд, с достоинством, позволяющим ему выглядеть слегка смущённым. — С днём рождения! Её сердце смягчается от этого, легко и мгновенно. — Спасибо. Пауза. Затем Сокка жестом охватывает её и Зуко, без тени утончённости. — Так мы устроим это сейчас или... Зуко издаёт низкий, глубоко раздражённый звук. Катара поднимает глаза на него. Он выглядит... выбитым из колеи. Не сильно. Просто... момент опередил его, а он ещё не совсем нагнал. Она легонько задевает его плечом. — По-моему, — произносит она мягко, словно вовсе не спасает его, — он пытался тебе кое-что сказать. — Я слышал, — отвечает Сокка. — К несчастью, — бормочет Зуко. Тоф фыркает. Катара позволяет своей ладони найти его — легко, как это всегда и было. Его пальцы смыкаются вокруг её мгновенно. — Мы сделаем это как полагается позже, — говорит она, теперь тише, предназначая больше ему, чем кому-либо ещё. Сокка издаёт смешок, плечом оттесняя их в сторону и пронося обещанный подарок в комнаты Зуко. — Вы делали это как не полагается уже годы, сестрёнка. Катара игнорирует Сокку и улыбается Зуко. Тот улыбается в ответ, потому что, несмотря на всё его вспыхнувшее мгновение назад раздражение, она знает: он счастливее всего, когда они снова все вместе. Она остаётся на месте, рука в его руке, солнце пригревает кожу, друзья галдят и живые вокруг, перебивая друг друга, как всегда. Ничто не ощущается иначе. Кроме того, что это иначе. И впервые она позволяет этому быть именно тем, что это есть.