Музыка для двоих

Блок C, 03:47 Боль пришла не сразу — она подкралась, как вор, сначала лёгким ноющим толчком где-то внизу живота, потом вторым, третьим, а затем развернулась во всю свою чудовищную силу, скручивая внутренности в тугой, мокрый узел. Эва открыла глаза в темноте. Блок C спал — тяжело, настороженно, как спят люди, которые знают, что в любой момент могут проснуться от крика или удара. Кто-то храпел на нижней койке, кто-то бормотал во сне, кто-то ворочался, скрипя пружинами. Эва прижала ладони к животу и почувствовала, как под пальцами пульсирует горячая, живая боль. Она знала этот сценарий. Организм, доведённый до предела стрессом, иногда отвечал именно так — не головной болью, не бессонницей, а этим древним, женским, жестоким бунтом матки, которая решила, что раз мир невыносим, она сделает его ещё невыносимее. Только не сейчас, — подумала она, сжимая зубы. — Только не этой ночью. Но боль не спрашивала разрешения. Она села на койке, обхватив живот руками, и попыталась дышать — медленно, глубоко, как учила себя когда-то в приюте, когда в двенадцать лет первый раз упала в обморок от спазмов прямо в школьном туалете. Вдох. Выдох. Вдох. Не помогало. Тошнота подкатила к горлу внезапно, как удар под дых. Эва скатилась с койки, едва не рухнув на пол — ноги подкосились, и она ухватилась за металлическую перекладину, чтобы не грохнуться. В темноте кто-то заворочался, выругался тихо, но не проснулся. Эва, согнувшись почти пополам, побрела к туалету — отдельной кабинке в конце блока, без двери, только с пластиковой ширмой, которая не скрывала ничего, кроме силуэта. Она упала на колени перед унитазом, и её вывернуло наизнанку. Сначала — остатками ужина, серым пюре и кусочком хлеба. Потом — желчью, горькой и жгучей. Потом уже просто сухими, мучительными спазмами диафрагмы, когда желудок пуст, а тело продолжает кричать, что ему плохо. Эва сидела на холодном кафельном полу, прижимаясь лбом к ободку унитаза, и считала секунды между волнами тошноты. Волосы рассыпались по лицу, липкие от пота, толстовка промокла на спине, шлёпанцы свалились с ног. Четыре дня, — думала она, закрывая глаза. — Четыре дня ада, а потом отпустит. Нужно просто пережить четыре дня. В приютах её просто оставляли одну. Кто-то из воспитательниц приносил таблетку и стакан воды, но когда становилось по-настоящему плохо, когда её выворачивало даже от воды, они просто... исчезали. Ждали, пока она или придёт в себя, или умрёт. Никто не умер — Эва была живучей. В туалете было холодно, и запах хлорки смешивался с запахом её собственной рвоты, и это вызывало новый приступ. Она просидела там почти два часа. Блок C, утро 06:00, свет Свет включился ровно в шесть, как всегда, и Эва вздрогнула. Она так и не вернулась на койку — сидела в туалете, прислонившись спиной к стене, и смотрела в одну точку на противоположной стене. Глаза покраснели, лицо было бледным, как бумага, а губы — сухими и потрескавшимися. — Миллер? — голос Рины раздался с другой стороны ширмы. — Ты жива? — Почти, — голос Эвы прозвучал хрипло, как у курящей со стажем. Ширма отдёрнулась. Рина стояла с чашкой в руках, одетая в серую футболку и спортивные штаны. Её татуировка паука на шее сегодня казалась особенно отчётливой — чёрные лапы, тянущиеся к горлу. — Месячные? — спросила Рина, окинув Эву быстрым взглядом. Эва кивнула, не в силах говорить. — Чёрт, — Рина присела на корточки рядом. — У тебя всегда так? — Когда стресс, — прошептала Эва. — Организм... сходит с ума. Спазмы... потом тошнит. Дня четыре. Не могу есть. Даже пить. — Воды хочешь? — Не надо, — Эва замотала головой, и её снова скрутило — сухой, мучительный позыв, от которого не осталось ничего, кроме боли в рёбрах. — Вытошнит сразу. Рина молча смотрела на неё несколько секунд, потом встала. — Я принесу чай. Крепкий, сладкий. Может, удержится. — Не надо, — повторила Эва, но Рина уже ушла. Чай она принесла через пять минут — в пластиковом стаканчике, тёмный, почти чёрный, с двумя ложками сахара. Эва взяла его дрожащими руками, поднесла к губам, сделала маленький глоток. Тёплая жидкость скользнула в пустой желудок. И тут же вышла обратно. Эва согнулась над унитазом, и её вырвало с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые точки. Стаканчик выпал из рук, чай разлился по полу, смешиваясь с водой из подтекающего бачка. — Прости, — выдохнула Эва, вытирая рот рукавом. — Я же говорила. Рина стояла, сложив руки на груди, и в её взгляде было что-то, похожее на жалость. Но жалость в тюрьме — роскошь, которую никто не мог себе позволить. — Ладно, — сказала она. — Тогда просто сиди здесь. Я скажу охранникам, что ты заболела. — Скажешь? — Эва подняла на неё мутные глаза. — А они поверят? — Мне — поверят, — Рина усмехнулась. — Я здесь не первый год. Она ушла, а Эва осталась сидеть на полу, слушая, как женщины в блоке просыпаются, шаркают шлёпанцами, переговариваются. Кто-то бросил взгляд в её сторону, кто-то отвернулся. Никто не подошёл — кроме Рины, никто не хотел связываться с больной. Болезнь в тюрьме была заразной не только вирусами, но и бедой: поможешь одному — потянутся другие. Эва закрыла глаза и провалилась в тяжёлую, липкую полудрёму. Блок C, утро 07:30, построение на завтрак Винсент Блэк вошёл в блок C ровно в семь тридцать, как делал каждое утро. Его появление не сопровождалось шумом — дверь открылась с шипением, и он просто шагнул внутрь, окинув помещение привычным взглядом. Женщины выстроились в две шеренги у своих коек, готовые к перекличке. Все, кроме одной. — Кого нет? — спросил он у дежурного охранника. — Миллер, — ответил тот, сверившись с планшетом. — В туалете с утра. Рина сказала, что ей плохо. Винсент направился к туалетным кабинкам, обходя койки и приветственно кивая женщинам, которые провожали его взглядами. Некоторые смотрели с опаской, некоторые — с вызовом, большинство — с тем настороженным любопытством, с которым смотрят на хищника, зашедшего на чужую территорию. Ширма у последней кабинки была отдёрнута наполовину. Эва Миллер сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Её лицо было белым, как мел, под глазами залегли тени, а волосы слиплись в чёрные сосульки. На полу рядом — лужица чая и рвотные пятна. Она смотрела перед собой пустыми глазами и, казалось, не замечала, что к ней кто-то подошёл. — Миллер, — Винсент опустился на корточки перед ней. — Что с вами? Эва медленно перевела взгляд на него. Потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусироваться. — Месячные, — сказала она тихо. — Сильные спазмы. Бывает. — Выглядит хуже, чем «бывает», — заметил он, разглядывая её лицо. — Вы сегодня не ели? — Не могу. Тошнит от всего. — Что в последний раз пили? Она чуть усмехнулась — криво, слабо. — Чай. Который на полу. Винсент посмотрел на лужу, потом снова на неё. На её запястьях, выглядывающих из рукавов толстовки, были видны не только старые шрамы, но и синие вены, слишком отчётливые для здорового человека. Обезвоживание. Истощение. Он видел это сотни раз — у наркоманов во время ломки, у голодающих, у людей, которых пытали. — Вставайте, — сказал он, протягивая руку. — Что? — Эва непонимающе моргнула. — Вставайте. Я веду вас в медблок. — Не надо, — она покачала головой, и это движение, такое слабое, чуть не отправило её в новый приступ тошноты. — Пройдёт. Через пару дней. — Через пару дней вы будете в реанимации с капельницей, — голос Винсента оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Я сказал — вставайте. Она посмотрела на его руку. Крупную, с длинными пальцами, чистыми ногтями. Руку человека, который мог бы играть на скрипке. — Меня вырвет на вашу форму, — предупредила она. — У меня есть запасная. Эва не нашла сил спорить. Она ухватилась за его ладонь — он потянул её вверх, легко, будто она ничего не весила. Ноги подкосились, и она повисла на нём, прижавшись лбом к его плечу. От него пахло мылом и чем-то свежим, как после дождя. — Держитесь, — сказал он и повёл её к выходу, поддерживая за талию. Женщины в блоке провожали их взглядами. Рина смотрела особенно пристально, сложив руки на груди. Её взгляд говорил: «Я же предупреждала». Но Эве было всё равно. Медблок 08:15 Медсестра, пожилая филиппинка по имени Лоррейн, не задавала лишних вопросов. Она уложила Эву на койку, поставила капельницу с физраствором и обезболивающим, вколола что-то против спазмов и оставила лежать под тонкой простынёй. Винсент остался ждать в коридоре, заполняя рапорт. — Обезвоживание второй степени, — сказала Лоррейн, выходя из палаты. — Электролитный дисбаланс. Сильный болевой синдром. Ей нельзя было оставаться в блоке. Ещё день — и началась бы почечная недостаточность. — Она говорит, что такое случается при стрессе, — заметил Винсент. — Возможно, — Лоррейн пожала плечами. — Некоторые женщины действительно тяжело переносят месячные. Но чтобы до такой степени... — она покачала головой. — Скорее всего, у неё эндометриоз. Или что-то подобное. На воле нужно обследование. Здесь мы можем только снимать симптомы. — Сколько ей здесь лежать? — Два дня минимум. Потом посмотрим. Винсент кивнул и ушёл — его ждала смена. Но перед выходом он заглянул в палату. Эва спала, раскинувшись на койке, и её лицо впервые за это утро было спокойным. Капельница капала ровно, мерно, и этот звук смешивался с её дыханием — глубоким, расслабленным, живым. «Всего лишь девочка», — подумал Винсент, глядя на её татуировки, на шрамы на руках, на худые запястья. — «Которой крупно не везёт по жизни». Он закрыл дверь и пошёл в свой кабинет писать отчёт о происшествии. Медблок, вечер второго дня 19:30 Эва проснулась оттого, что кто-то тронул её за плечо. Она открыла глаза — и увидела Винсента. Он стоял у её койки, одетый в обычную форму, без ремня с дубинкой — вероятно, смена уже закончилась, и он зашёл по пути домой. — Вставайте, Миллер, — сказал он. — Лоррейн сказала, что вас можно выписывать. Я отведу вас обратно в блок. Эва села на койке, чувствуя, как кружится голова. Капельницу уже сняли, на руке остался синяк от иглы. Внутри было пусто и чисто — никакой тошноты, никакой боли. Только слабость, как после долгой болезни. — Спасибо, — сказала она, не глядя на него. — Не за что, — он протянул ей пластиковый стаканчик с водой. — Выпейте. Медленно. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как вода течёт по пищеводу, тёплая и живительная. Желудок принял её без протеста. — Вы говорили, что это случается при стрессе, — сказал Винсент, пока она пила. — Как часто? Эва подняла на него глаза. В тусклом свете медблока его лицо казалось высеченным из камня — те же серые глаза, тот же бесстрастный рот. Но в голосе было что-то... человеческое. Усталое, может быть. — Раньше — раз в полгода, — ответила она. — Когда нервничала. В последний раз было... года два назад. — А сейчас? — Сейчас тюрьма, — она пожала плечами. — Я здесь нервничаю постоянно. Он кивнул, как будто ожидал этого ответа. — Что с этим делают врачи? На воле? Эва усмехнулась — горько, безрадостно. — Ничего. Я выросла в приютах. Там не водят к гинекологам с жалобами на боли. Скажут — притворяется, дадут таблетку и отправят в класс. А если упадёшь в обморок — положат в лазарет на койку и будут ждать, пока оклемаешься. Она сказала это спокойно, как констатацию факта. Без жалости к себе. Без злости. Просто — факт. Винсент смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на понимание. — А здесь, — сказал он, — если такое повторится, вы зовёте медсестру сразу. Не ждёте, пока упадёте в туалете. Поняли? — Поняла, — ответила Эва. Она допила воду и поставила стаканчик на тумбочку. Встала — ноги дрожали, но держали. Винсент не предложил помощи, и она была благодарна ему за это. Они вышли из медблока и пошли по пустому вечернему коридору. Где-то далеко хлопали двери, слышались голоса — но здесь, в этой части здания, было тихо. Только их шаги — его тяжёлые, её шаркающие. — Можно вопрос? — спросила Эва, когда они дошли до лестницы. — Попробуйте. — Почему Вы сами пришли за мной? Не охранник, не медсестра. Винсент не ответил сразу. Они поднимались по лестнице — медленно, потому что Эва едва переставляла ноги. — Потому что я веду ваше дело, — сказал он наконец. — Я отвечаю за заключённых в моём блоке. Если кто-то попадает в медблок, я должен убедиться, что его состояние не связано с... нарушениями режима. — Нарушениями? — Эва остановилась на площадке. — Вы думаете, меня кто-то избил? Или отравил? — Я думаю, — он повернулся к ней, — что в тюрьме случается всякое. И моя работа — знать, что именно. Она посмотрела ему в глаза. Серые, холодные, непроницаемые. Но где-то на дне — не лед, нет. Что-то другое. Что-то, что она не могла прочитать. — Я ни на что не жалуюсь, — сказала она. — И не буду. — Это умно, — кивнул он. — Но иногда жаловаться — тоже умно. Если есть на что. Они дошли до блока C. Винсент открыл дверь своим ключом, пропустил Эву вперёд. Женщины уже готовились ко сну — кто-то сидел на койках, кто-то бродил по комнате. Рина, увидев Эву, приподнялась на локте. — Живая? — спросила она громко. — Живая, — ответила Эва. Она направилась к своей койке — верхнему ярусу у окна — и с ужасом поняла, что у неё нет сил залезать наверх. — Миллер, — раздался голос Винсента за спиной. — Сегодня вы спите внизу. Я скажу, чтобы вам освободили место. Он переговорил с Ритой, женщиной с нижней койки, и та без споров перебралась наверх. Эва рухнула на освободившуюся койку, не в силах даже разуться. — Выздоравливайте, — сказал Винсент, стоя в дверях. — Завтра к работе. Если будете в состоянии. — Буду, — ответила Эва, закрывая глаза. Она слышала, как дверь за ним закрылась. Как женщины зашептались, переговариваясь. Как Рина сказала кому-то: «Заткнитесь, дайте ей поспать». И последнее, что она подумала перед тем, как провалиться в сон: «Он не такой уж плохой. По крайней мере пока». Винсент Блэк вышел из тюрьмы в холодный вечерний воздух. Небо было чистым, звёздным — то, что редко бывает в Калифорнии. Он сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. Перед глазами всё ещё стояло её лицо — белое, измученное, с голубыми глазами, которые смотрели на него без страха. Даже когда её тошнило, даже когда она еле стояла на ногах — она не боялась. И это было странно. Заключённые всегда боялись. Некоторые скрывали, некоторые нет, но страх был всегда. А эта... эта просто говорила. Как человек, который уже видел худшее и знает, что переживёт и это. Он выругался сквозь зубы, включил передачу и выехал с парковки. «Не лезь», — сказал он себе. — «Не твоё дело. Она — заключённая. Ты — надзиратель. Всё». Но где-то глубоко, в той части сознания, которую он обычно держал под замком, шевельнулось что-то похожее на отголосок старой, забытой мелодии. Он не играл на скрипке уже три недели. Может быть, сегодня стоило достать футляр.