Музыка для двоих

Пятница, 21:15 Бар «The Rusty Nail», Лос-Анджелес Винсент Блэк не любил бары. Вернее, он любил идею баров — шум, свет, возможность на несколько часов выпасть из собственной головы. Но реальность чаще всего разочаровывала: слишком громкая музыка, слишком дорогой виски и люди, которые хотели говорить о том, о чём он не хотел слушать. Но сегодня был особый случай. — Блэк, ты пришёл! — Дэн, его бывший сосед по университету, поднял руку из глубины кабинки. — А мы уже думали, ты сбежал в свою тюрьму насовсем. — Не дождётесь, — Винсент снял куртку, повесил на спинку стула и сел. За столом уже сидели четверо: Дэн — лысеющий программист с вечной улыбкой и животом, который он честно заработал на пиве и сидячей работе; его жена Мишель — высокая брюнетка с острым языком и таким же носом; Лена — подруга Мишель, стилист, яркая, громкая, вся в украшениях; и Марк — тихий парень с бородой, работавший в зоомагазине и знавший всё о поведении попугаев. — Что пьёшь? — спросил Дэн, подзывая официантку. — Пиво. Светлое. — О, боже, — Лена закатила глаза. — Ты всегда такой предсказуемый? — Я такой, какой есть, — Винсент усмехнулся уголком рта. — Если хочешь драмы — иди в театр. — В тюрьме, наверное, драмы хватает, — заметил Марк, помешивая соломинкой свой мохито. — С лихвой, — Винсент сделал глоток пива, когда официантка принесла заказ. — Поэтому здесь я хочу тишины. — Ну уж нет, — Дэн хлопнул его по плечу. — Мы тебя позвали не для того, чтобы ты сидел и молчал в углу. Рассказывай. Что нового? Кого посадили? Кого выпустили? Кто с кем подрался в душевой? — Дэн! — Мишель шлёпнула мужа по руке. — Не будь свиньёй. — Я просто интересуюсь, — Дэн развёл руками. — У Блэка работа интересная. Не то что моя — сиди, клацай по клавишам, пока глаза не вытекут. Винсент откинулся на спинку, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать. В этом была своя терапия — сидеть с людьми, которые не боятся тебя и не смотрят как на врага. Людьми, которые знали его до того, как он надел форму надзирателя. — Если честно, — сказал он, — последние недели были... необычными. — О, — Лена подалась вперёд, сверкнув серьгами. — Это звучит интригующе. Рассказывай. Винсент помедлил, глядя в свой стакан. — У нас появилась новенькая. Молодая. Двадцать один год. Посадили за кражу. — И что в этом необычного? — спросил Марк. — Таких, наверное, сотни. — Она не виновата, — тихо сказал Винсент. За столом повисла тишина. — В смысле — не виновата? — переспросила Мишель. — В смысле — её подставили. Я просматривал её дело, читал протоколы. Отпечатков на украденном имуществе нет. Записи с камер исчезли. Адвокат — государственный, который даже рта не раскрыл на заседании. Судья — старый хрыч, который увидел девчонку из приюта и вынес приговор за десять минут. — Откуда ты знаешь, что она из приюта? — спросила Лена. — В личном деле написано. Четырнадцать приёмных семей. С восьми до восемнадцати лет. Потом — самостоятельная жизнь, работа в тату-салоне, и — здравствуй, тюрьма. Винсент допил пиво и жестом попросил ещё. — И ты просто смотришь на это? — голос Мишель звучал напряжённо. — На то, как невиновную девчонку держат в тюрьме? — А что я могу сделать? — Винсент пожал плечами, и в этом жесте впервые за вечер проскользнула усталость. — Я не судья, не адвокат, не прокурор. Я надзиратель. Моя работа — следить, чтобы она не сбежала и чтобы её не убили сокамерницы. — Но ты же можешь... не знаю... облегчить ей условия? — Лена закусила губу. — Могу. И делаю, в рамках правил. Она работает в библиотеке, а не на кухне. Я выделил ей койку у окна. Когда она попала в медблок с обезвоживанием, я лично проследил, чтобы её положили на капельницу. — Обезвоживание? — Мишель округлила глаза. — Боже, что с ней случилось? — Стресс, — Винсент покрутил стакан в руках. — У неё тяжёлые месячные. Сильные спазмы, рвота, обезвоживание. В приютах с этим не заморачивались, так что она привыкла терпеть до последнего. В итоге — два дня в медблоке. — Бедная девочка, — Лена покачала головой. — Совсем одна. Ни семьи, ни друзей. Даже передачку некому отправить. — Не отправить, — кивнул Винсент. — У неё никого нет на воле. Он не ожидал, что эти слова вызовут такую реакцию. Лена и Мишель переглянулись, и в их глазах загорелся тот самый огонь, который Винсент видел у женщин, когда речь заходила о спасении бездомных котят. — Мы отправим ей передачку, — заявила Лена, стукнув ладонью по столу. — Что? — Винсент моргнул. — Передачку, — повторила Мишель. — Еду, одежду, книги. Всё, что можно. Ты же говорил, ей никто не помогает. — Девчонки, — Винсент поднял руку. — Это не так просто. Нужно заполнить форму, пройти проверку, упаковать всё по правилам. И потом, вы её даже не знаете. — А нам и не надо её знать, — Лена отмахнулась. — Мы знаем тебя. И если ты говоришь, что она не виновата и сидит одна, значит, мы должны помочь. Это по-человечески. — У тебя есть сердце, Блэк, — добавила Мишель. — Даже если ты его прячешь за формой и серыми глазами. Дэн и Марк молчали, но Дэн одобрительно кивнул, а Марк поднял свой мохито в молчаливом тосте. — Вы хотя бы трезвыми подумайте об этом завтра, — вздохнул Винсент. — Завтра так завтра, — Лена взяла телефон и начала что-то набирать. — Но идею я запомнила. Он покачал головой и заказал третье пиво. Но внутри, где-то под рёбрами, разливалось странное тепло. Не от алкоголя — от чего-то другого. От того, что нашлись люди, готовые помочь чужому человеку. Даже такому, который сидит в тюрьме и носит на руках шрамы от самоповреждений. Суббота, 10:15 Квартира Винсента Похмелья не было — Винсент не пил достаточно для этого. Но голова была тяжёлой от недосыпа, и кофе не помогал так, как хотелось бы. Он сидел на кухне в старой футболке и спортивных штанах, смотрел в окно на серое утро и думал о том, что ему тридцать четыре года, а он до сих пор не знает, что делать со своей жизнью. Телефон завибрировал. Лена: Блэк, мы с Мишель всё решили. Готовы собрать посылку. Что можно, что нельзя? Напиши инструкцию. Он усмехнулся. Вчерашний энтузиазм не угас. Винсент: Продукты только в заводской упаковке. Никаких стеклянных банок. Консервы с открывашкой на крышке. Одежда — без шнурков, без металлических деталей. Книги — мягкий переплёт. Никаких денег, сигарет, телефонов. Лена: А сладкое можно? Винсент: Можно. Но не скоропортящееся. Лена: Размер одежды? Винсент задумался. Эва была небольшой — рост около ста шестидесяти пяти, худая, почти хрупкая, хотя татуировки и уличные драки придавали ей вид человека, который не сломается. Винсент: S. Обувь — 37–38. Лена: Поняла. Будет сделано. Ты хороший, Блэк. Не строй из себя ледышку. Он не ответил. Просто допил кофе, поставил чашку в мойку и пошёл в душ. Вода была горячей, почти обжигающей, и он стоял под ней, глядя на свои руки. Длинные пальцы. Аккуратные ногти. Руки, которые когда-то играли Баха и Вивальди, а теперь только заполняют рапорты и нажимают кнопки на пульте охраны. Иногда он думал, что жизнь могла сложиться иначе. Что он мог бы играть в оркестре, ездить на гастроли, просыпаться в разных городах с разными женщинами. Но потом приходило осознание: скрипка не кормила его родителей. А тюремная служба — кормит. Он выключил воду, вытерся и пошёл одеваться. Сегодня у него был выходной. И он собирался провести его так, как любил — в полном одиночестве, с книгой и скрипкой, без разговоров и людей. Но перед этим нужно было ответить на ещё одно сообщение. Мишель: Мы купили толстовку серую, мягкую. И кроссовки. Ей же в них ходить? Винсент: Да. Только шнурки выньте перед отправкой. В тюрьме выдадут резинки вместо них. Мишель: Ты серьёзно? Винсент: Серьёзно. И носки — белые, без рисунка. Мишель: Как в армии. Винсент: Примерно. Он отложил телефон и подошёл к шкафу, где в дальнем углу стоял футляр со скрипкой. Пыльный. Закрытый. Он не открывал его уже почти месяц. Сегодня — откроет. Вторник, 14:30 Блок C, библиотека Эва сидела на табурете между стеллажами и перебирала стопку книг, которые принесли на списание. Корешки были потрёпанными, страницы желтыми, некоторые обложки держались на честном слове и клейкой ленте. Мэрион сказала отобрать те, что ещё можно читать, остальное — в макулатуру. Работа была скучной, но спокойной. — Миллер! — голос дежурного охранника разорвал тишину. Эва подняла голову. — Вам передача. Заберите на раздаче. Она моргнула. Передачка? От кого? У неё не было никого на воле. Ни одной души, которая бы знала, где она находится, и уж тем более — захотела бы тратить деньги на посылку. Приёмные семьи давно забыли о её существовании. Друзей, которые могли бы написать письмо, она не заводила — переезды из дома в дом не располагали к долгой дружбе. — Вы оглохли? — охранник повысил голос. — Живо! Эва встала, отряхнула колени и пошла на раздачу — комнату при входе в блок, где заключённым выдавали корреспонденцию и посылки. Коробка была увесистой. Она едва донесла её до блока, перехватывая руками. Картонная, коричневая, перевязанная пластиковой лентой. На наклейке — обратный адрес: «Лена и Мишель, Лос-Анджелес». Эва не знала никаких Лены и Мишель. — Ого, — Рина присвистнула, когда Эва поставила коробку на свой стол. — Тебе что, кто-то с воли прислал? — Я не знаю, — честно ответила Эва. — Как это — не знаешь? — А так. Не знаю никаких Лены и Мишель. Женщины начали собираться вокруг — любопытство пересиливало осторожность. Даже те, кто обычно не обращал на Эву внимания, подошли поближе. — Открывай, — сказала Рина. — Не трясись, там не бомба. Эва сковырнула пластиковую ленту ногтями, поддела край крышки и заглянула внутрь. У неё перехватило дыхание. Коробка была набита под завязку. Пачки печенья, шоколадные батончики, конфеты в заводских упаковках, сухарики, соки в тетрапаках, даже банка сгущёнки. А сверху — одежда. Серая толстовка, мягкая на ощупь, с капюшоном на шнурке — шнурок, впрочем, был аккуратно вынут и лежал отдельным пакетиком. Спортивные штаны — чёрные, с эластичным поясом, без завязок. Три пары белых носков. И кроссовки — белые с серым, без шнурков, вместо них — резиновые ленточки, переплетённые так, чтобы обувь держалась на ноге. — Вот это да, — выдохнула одна из женщин, высокая брюнетка по кличке Соня. — Тебя что, богатый спонсор нашёл? — Я не знаю, — повторила Эва, растерянно глядя на содержимое коробки. Она достала толстовку — та пахла новым текстилем и чем-то цветочным, может быть, кондиционером для белья. Прижала её к лицу — на секунду, незаметно, просто чтобы вдохнуть этот запах. Запах нормальной жизни. Запах вещей, которые не выдавали в тюремной раздаче. — От кого хоть? — спросила Рина, заглядывая в коробку. — Там написано — Лена и Мишель, — Эва показала на наклейку. — Я таких не знаю. — Может, подруги твоего адвоката? Или бывшие сокамерницы? — У меня не было бывших сокамерниц. Я первый раз в тюрьме. — Странно, — Рина нахмурилась. — Очень странно. Эва не стала гадать. Она просто смотрела на вещи, которые кто-то — неизвестный, невидимый — выбрал для неё. Не абы какие, а нормальные. Удобные. Такие, в которых можно ходить, не стыдясь дырок на локтях и пятен, которые не отстирываются. — По законам тюрьмы, — раздался голос Сони, — передачка делится. — Знаю, — Эва кивнула. — Берите сладости. Печенье, конфеты, соки. Толстовку, штаны и кроссовки я оставлю себе. Никто не спорил. Женщины разобрали угощение быстро, почти жадно — сладкое в тюрьме было в цене. Рина взяла себе только шоколадный батончик и отошла в сторону, наблюдая. Эва осталась с вещами. Она надела толстовку — та оказалась мягкой, тёплой, с глубоким капюшоном, в который можно было спрятаться, если хочется исчезнуть. Штаны идеально сели по фигуре. Кроссовки — ни разу не ношенные, с упругой подошвой — она надела их вместо шлёпанцев и почувствовала, как мир стал чуть выше, чуть устойчивее. — Ну как? — спросила Рина, глядя на неё. — Хорошо, — тихо сказала Эва. — Очень хорошо. Она села на свою койку, подтянула колени к груди и спрятала лицо в капюшон. Толстовка пахла цветами и домом, которого у неё никогда не было. Лена и Мишель, — думала она. — Кто вы? Ответа не было. Но где-то глубоко, на самом дне груди, шевельнулось что-то тёплое. Не надежда — нет, надежда была слишком опасной в тюрьме. Скорее — удивление. Удивление от того, что в мире, который всегда был к ней жесток, нашлись люди, готовые бросить кусочек добра в чужую жизнь. Она не знала, что это Винсент рассказал о ней своим друзьям. Не знала, что это он дал им инструкции и размер одежды. Она просто сидела в новой толстовке, слушала, как женщины делят печенье и смеются, и чувствовала, как внутри затихает боль, которая мучила её последние дни. Винсент Блэк сидел в своём кабинете и заполнял вечерний рапорт. На столе лежал список переданных посылок на сегодня — его попросили подписать разрешение на выдачу. Он увидел фамилию Миллер и напротив — «отправители: Лена В., Мишель Д.». Пальцы замерли над бумагой на секунду. Потом он поставил подпись, отложил ручку и посмотрел в окно на темнеющее небо. «Правильно ли я делаю?» — спросил он себя. Правила запрещали фаворитизм. Но правила не запрещали человеческое отношение. Он не давал ей ничего незаконного. Не писал записок. Не передавал телефоны. Просто... просто его друзья решили помочь чужому человеку. И в этом не было ничего предосудительного. Он взял телефон и написал в общий чат: Винсент: Посылка доставлена. Спасибо. Лена: ❤️ Мишель: Пусть знает, что она не одна. Винсент убрал телефон, закрыл рапорт и пошёл на ночной обход. В блоке C горел тусклый свет — ночное освещение, при котором можно было видеть, но нельзя было читать. Женщины спали. Он прошёл вдоль коек, проверяя, все ли на местах. Эва спала на нижней койке — он распорядился оставить её там, пока она не наберётся сил. Она лежала на боку, подложив руку под голову, и в новой толстовке, с капюшоном, откинутым на подушку. Её лицо было спокойным — без того напряжения, которое он видел в первые недели. Винсент остановился на секунду, глядя на неё. «Спи, Миллер», — подумал он. — «Завтра будет новый день». Он пошёл дальше, не оборачиваясь. За его спиной блок C мерно дышал во сне.