Музыка для двоих

Блок C, вечер Четыре дня спустя Новая толстовка пахла уже не цветами — она пропиталась запахами тюрьмы: дешёвым стиральным порошком, казённым мылом и чуть-чуть — корицей от чая, который Эва пила по утрам. Но мягкость осталась. И ощущение, что кто-то, кого она не знает, держал в руках эту ткань, выбирал её, думал о ней. Эта мысль не давала покоя. Эва сидела на своей нижней койке, поджав ноги, и смотрела, как женщины в блоке готовятся ко сну. Кто-то расчёсывал волосы, кто-то перешёптывался у окна, кто-то уже лежал с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Обычный вечер. Обычная рутина. Но внутри у Эвы всё кипело. Кто они? Почему? Зачем? Она перебирала в голове все возможные варианты. Бывший опекун? Нет, тот, кто её подставил, не стал бы тратить деньги. Случайная благотворительность? Но тогда почему одежда точно её размера? Почему кроссовки — именно такие, в которых удобно ходить? Кто-то, кто знает её параметры. Кто-то, кто знает, что она сидит в блоке C. Кто-то, кто работает в тюрьме? Эва отогнала эту мысль. Надзиратели не отправляют посылки заключённым. Это запрещено. Это граничит с фаворитизмом, а то и с чем-то худшим. Рина ясно дала понять: не доверяй охранникам. И всё же. Она поднялась с койки и подошла к Рине, которая сидела за дальним столом, листая потрёпанный детектив. — Рин, можно спросить? — Ты уже спросила, — не поднимая головы, ответила та. — Тогда ещё раз. Рина отложила книгу и посмотрела на Эву. В её глазах не было раздражения — скорее, усталое любопытство. — Валяй. — Как можно узнать, кто отправил передачку? Рина усмехнулась — не зло, а так, по-матерински, будто перед ней стоял щенок, который никак не мог понять, что миска с едой не появляется по волшебству. — Неугомонная ты, Миллер. — Она покачала головой. — Ладно, слушай. Информация об отправителях есть в документах на раздаче. Но просто так тебе её никто не даст. Единственные, кто могут сказать, — это надзиратели. Они подписывают разрешения, они видят бланки. — Значит, нужно спросить у надзирателя? — Нужно, — Рина подалась вперёд, понижая голос. — Но осторожно. Во-первых, выбери правильного. Не все охранники согласятся помогать с такой ерундой. Некоторые пошлют тебя подальше, некоторые придерутся, что ты отвлекаешь от работы. А некоторые... — она сделала паузу, — некоторые могут использовать это, чтобы получить над тобой власть. — В каком смысле? — В прямом. «Я тебе помогу, а ты мне поможешь» — знаешь, как это бывает. Не попадай в долговую яму. Особенно с надзирателями. Эва кивнула, запоминая. — Во-вторых, — продолжила Рина, — делай это на виду. Не отводи в угол, не шепчись в туалете. Если кто-то из заключённых увидит, что ты тайно общаешься с охранником, решат, что ты стучишь. А стукачей, сама знаешь, не любят. Подойди при всех. Громко. Чётко. Чтобы каждый видел и слышал, что ты просишь. Тогда никто не подумает лишнего. — Спасибо, — искренне сказала Эва. — Не за что, — Рина снова взяла книгу. — Только не говори потом, что я тебя не предупреждала. Два дня спустя Столовая, обед Эва ждала подходящего момента. Вчера она чуть было не подошла к Винсенту, когда он проверял библиотеку, но в комнате была Мэрион, которая смотрела на неё своими старыми, всё замечающими глазами, и Эва передумала. Сегодня утром она хотела поймать его после переклички, но он ушёл слишком быстро. Обед был лучшим вариантом. В столовой всегда многолюдно. Шумно. Каждый занят своим подносом, своей едой, своими разговорами. И при этом — все видят всех. Идеальное место для публичного разговора. Эва взяла поднос с пюре и котлетой, сделала вид, что ищет свободное место, а сама краем глаза следила за Винсентом. Он стоял у входа, как всегда, скрестив руки на груди. Сегодня он был чисто выбрит, и его чёрные волосы, чуть влажные после душа, падали на лоб. Он смотрел куда-то в сторону стены, но Эва знала, что он видит всё. Она поставила поднос на ближайший стол, даже не сев, и направилась к нему. Десять шагов. Двадцать. Половина столовой. Она чувствовала, как взгляды женщин прилипают к её спине. Кто-то перестал жевать, кто-то замер с ложкой у рта. — Надзиратель Блэк, — сказала Эва, остановившись перед ним. Винсент перевёл взгляд на неё. Его лицо ничего не выражало — привычная маска. — Миллер, — ответил он. — У меня к вам просьба. — Слушаю. Эва говорила громко, чётко, стараясь, чтобы её голос не дрожал. Она засунула руки в карманы новой толстовки, чтобы не видно было, как они трясутся. — Неделю назад мне пришла передачка. От неизвестных отправителей — Лены и Мишель. Я хочу узнать, кто это, чтобы поблагодарить. Ничего больше. Не прошу привилегий, не прошу передавать ответ. Просто — имена и, может быть, адрес, если это не запрещено. Чтобы написать письмо. В столовой стало тише. Эва слышала, как кто-то шепнул: «Смотри-ка, смелая». Винсент смотрел на неё несколько секунд. Достаточно долго, чтобы по спине пробежал холодок. Потом он кивнул — едва заметно. — Я посмотрю, что можно сделать, — сказал он. — Это не запрещено правилами, но требует проверки. Придётся подождать. — Сколько? — спросила Эва. — День-два. Если информация будет доступна, я передам вам её в блоке. — Спасибо, — она развернулась и пошла обратно к своему подносу. Сердце колотилось где-то в горле, но она не показала вида. Села за стол, взяла ложку и начала есть, будто ничего не произошло. — Смелый ход, — сказала Соня с соседней койки (в столовой они сидели все вместе). — Я бы побоялась к нему подходить. — А чего бояться? — пожала плечами Эва. — Я ничего плохого не просила. — С ним вообще лучше не разговаривать, — вставила женщина по кличке Мышь — маленькая, незаметная, с вечно опущенными глазами. — Он страшный. — Он не страшный, — возразила Эва, и сама удивилась своим словам. — Он просто... серьёзный. — Ты его защищаешь? — Рина, сидевшая напротив, приподняла бровь. — Нет, — Эва отправила в рот кусок котлеты. — Я просто говорю, что вижу. Больше никто не задавал вопросов. На следующий день Блок C, перед ужином Винсент вошёл в блок C, когда женщины уже собирались на вечернюю перекличку. Он подошёл к Эве — прямо на виду у всех, даже не делая вид, что идёт по другому делу. В руке у него был сложенный вдвое листок бумаги. — Миллер, — сказал он, протягивая листок. — Информация, которую вы запрашивали. Имена, адрес для писем. Пользоваться — только по назначению. Письма должны проходить стандартную проверку. — Спасибо, — Эва взяла листок, стараясь не смотреть на него сразу. Она развернула бумагу, когда Винсент уже отошёл. Аккуратным почерком, почти каллиграфическим, было написано: Лена Волкова Мишель Дэвис Адрес: 8422 Sunset Blvd, Apt 4B, Los Angeles, CA 90069 Внизу приписка: «Могут отвечать, если захотят. Правила тюрьмы это разрешают». Эва прочитала адрес три раза, потом сложила листок и спрятала в карман штанов. Внутри разливалось что-то тёплое — не благодарность даже, а какое-то странное, давно забытое чувство. Что-то вроде того, что она испытывала в детстве, когда кто-то из воспитательниц приносил ей яблоко и говорил: «Это тебе». Значит, у них есть имена, — подумала она. — Лена Волкова и Мишель Дэвис. Живые люди. С адресом. Библиотека, на следующий день После обеда Эва пришла в библиотеку пораньше, пока Мэрион раскладывала новые журналы на стойке. — Миссис Мэрион, — спросила она, — можно мне лист бумаги и ручку? Простую, не гелевую. — Писать собралась? — старуха покосилась на неё. — Письмо на волю? — Да, — Эва не стала врать. — Держи, — Мэрион протянула ей линованный лист из дешёвой тетради и шариковую ручку с колпачком. — Ручку вернёшь. У нас их и так мало. Эва села за дальний стол, в углу, где её не было видно от входа. Разложила лист, обмакнула ручку — ручка не обмакивалась, это была не перьевая, а обычная шариковая, но Эва всё равно сделала этот жест, как будто собиралась писать что-то важное. Она замерла. Что писать? «Спасибо за вещи»? Это звучало слишком просто. «Вы меня спасли»? Это звучало слишком пафосно. «Я не знаю, кто вы, но вы сделали мой месяц»? Это звучало... по-дурацки. Эва вздохнула и начала писать. «Здравствуйте, Лена и Мишель. Меня зовут Эва Миллер. Я заключённая в Центральной женской исправительной тюрьме штата Калифорния, блок C. Неделю назад я получила от вас посылку — одежду, сладости, всякое. Я не знаю, кто вы, откуда вы узнали обо мне и почему решили помочь. Но я хочу сказать спасибо. Здесь, внутри, вещи значат больше, чем снаружи. Не потому, что они дорогие, а потому что они — оттуда. Из жизни. Из нормальной жизни, где люди сами выбирают, что надеть, что съесть, с кем поговорить. Вы дали мне кусочек этой жизни, и я не знаю, как отблагодарить. Толстовка очень мягкая. Я в ней сплю. Штаны сели идеально, как будто вы знали мой размер. Кроссовки я ношу каждый день — в шлёпанцах было холодно. Сладости мы разделили с сокамерницами, они сказали вам большое спасибо. Шоколад съели первым. Я не знаю, зачем вы это сделали. Может быть, пожалели меня, когда услышали мою историю. Может быть, просто добрые люди. У меня не было добрых людей в жизни, если честно. Я выросла в детских домах, и там доброта была редкой, как снег в Калифорнии. Поэтому я не знаю, как правильно говорить спасибо. Просто пишу как чувствую. Если вы захотите ответить — я буду рада. Если нет — я всё равно буду помнить, что есть на свете Лена и Мишель, которые отправили посылку незнакомой девушке в тюрьму. Спасибо вам. Эва Миллер» Она перечитала письмо три раза. Оно казалось ей несуразным, слишком откровенным, слишком... детским, что ли. Но переписывать не стала — боялась, что если начнёт заново, то не закончит никогда. Сложила лист втрое, отдала ручку Мэрион и спросила: — Как отправить письмо на волю? — Оставь мне, — сказала старуха. — Я передам надзирателю на проверку. Если не найдёт ничего запрещённого, отправят через три-пять дней. — Спасибо, — Эва протянула письмо. Мэрион взяла его, повертела в руках, потом сунула в карман своего халата. — Хорошее письмо, — сказала она неожиданно. — Искреннее. Такие редко пишут. — Откуда вы знаете? — спросила Эва. — Я здесь двадцать лет работаю, — усмехнулась Мэрион. — Тысячи писем через мои руки прошло. Фальшивые — они гладкие, красивые, как журнальные статьи. А настоящее всегда немного корявое, но от души. Как твоё. Эва не нашлась, что ответить. Она просто кивнула и пошла раскладывать книги по стеллажам. Лос-Анджелес, квартира на Sunset Blvd Через восемь дней Лена открыла почтовый ящик и, кроме счетов и рекламных буклетов, обнаружила серый конверт с маркой и штампом тюрьмы. — Мишель! — крикнула она. — Иди сюда! Мишель вышла из кухни с чашкой кофе. — Что там? — Письмо. Из тюрьмы. Они сели на диван, и Лена осторожно вскрыла конверт. Внутри оказался сложенный втрое линованный лист, исписанный аккуратным, но немного неровным почерком. Лена начала читать вслух. С первой строчки у неё защипало в глазах. Когда она дошла до слов «снег в Калифорнии», Мишель отставила кофе и вытерла щёку. — Боже, — сказала она, — она что, правда из приюта? — Похоже на то, — Лена дочитала письмо до конца и положила его на журнальный столик. Повисла тишина. — Мы должны ответить, — сказала Мишель. — Обязаны, — кивнула Лена. — Но что написать? — Напишем правду. Что мы друзья Винсента. Что он рассказал о ней, и мы захотели помочь. — Думаешь, не испугается? Что надзиратель рассказал про неё посторонним? — Блэк сказал, она умная, — Мишель пожала плечами. — Умная поймёт, что это была не сплетня, а желание помочь. Они взяли лист бумаги — хорошей, плотной, не такой, как в тюрьме — и начали писать вместе. По очереди, передавая ручку друг другу. Письмо получилось длинным, тёплым и немного смешным — Лена настояла добавить, что они специально искали кроссовки без шнурков и что шоколад выбрали самый вкусный, какой нашли. В конце они написали: «Ты не одна, Эва. Теперь у тебя есть мы. Пиши в любое время. Мы будем ждать». Конверт заклеили, наклеили марку и опустили в почтовый ящик на углу в тот же день. Блок C, через десять дней после отправки первого письма Эва сидела на своей койке, когда дежурный охранник окликнул её: — Миллер! Вам письмо. Она чуть не спрыгнула с места, но заставила себя идти медленно, спокойно. Взяла конверт — плотный, белый, с обратным адресом «Лена и Мишель». Вернулась на койку, открыла дрожащими пальцами. Читала долго. Перечитывала по три раза каждую фразу. «Ты не одна. Теперь у тебя есть мы». Эва прижала письмо к груди и закрыла глаза. Впервые за много лет она чувствовала, что мир, который всегда был холодным и равнодушным, вдруг стал чуть теплее. Всего на градус. Но этого хватило, чтобы не замёрзнуть окончательно.