Музыка для двоих

Блок C, вечер Один год и три дня заключения Время в тюрьме текло иначе. Снаружи оно бежало — дни сменялись неделями, недели — месяцами, и каждый из них был наполнен событиями, встречами, переменами. Внутри время стояло. Или, может быть, тянулось — медленно, вязко, как патока. Эва иногда ловила себя на том, что смотрит на календарь, отмеченный её собственной рукой, и не может поверить: неужели прошёл уже целый год? Целый год за решёткой. За это время она привыкла. Привыкла к запаху хлорки, к шарканью шлёпанцев, к гулкому эху шагов в коридорах. Привыкла, что её жизнь состоит из маленьких ритуалов — подъём, завтрак, работа в библиотеке, обед, прогулка, ужин, отбой. Привыкла к женщинам вокруг — к их историям, их голосам, их запахам. Привыкла даже к Винсенту Блэку. Он был частью этого мира. Как стены, как решётки, как вытертые полы. Он приходил и уходил по расписанию, проверял блоки, заполнял бумаги, иногда перекидывался парой фраз с заключёнными. Редко — с ней. В основном дежурные фразы: «Миллер, проходите», «Миллер, не задерживайтесь», «Миллер, как ваше самочувствие?» Последнее — после того случая в медблоке. Он спрашивал раз в неделю, коротко, без интонации, будто сверялся по списку. И каждый раз Эва отвечала: «Нормально», и каждый раз он кивал и уходил. Но она знала. Она знала, что это он рассказал о ней Лене и Мишель. Эва не могла доказать — но чувствовала. Слишком много совпадений. Никто другой в её жизни не знал её размера одежды, не знал о её существовании, не имел доступа к информации о том, в каком она блоке. Только надзиратели. И только один из них когда-либо проявил к ней что-то, кроме равнодушия. Но зачем? Она ломала голову над этим вопросом каждый вечер, лёжа на своей койке и глядя в потолок. Зачем ему это? Какой-то сложный план, чтобы заставить её чувствовать себя обязанной? Но он ничего не просил. Ни намёка, ни требования, ни даже намёка на намёк. Просто — однажды появились Лена и Мишель, а он, словно случайно, передал ей их адрес. Может, он просто... добрый? Эва усмехнулась своим мыслям. Добрый надзиратель. Оксюморон. Как «честный вор» или «сухой дождь». Рина рассказывала, что Винсент никогда не бил заключённых, но это не делало его добрым — это делало его умным. А умный надзиратель, по общему мнению, опаснее жестокого. Потому что жестокого можно понять. Его страх и злость прозрачны. А умный — зачем он это делает? Какая у него цель? — Ты опять не спишь, — голос Рины раздался из темноты. Она спала на соседней койке — Эве окончательно разрешили остаться на нижнем ярусе. — Думаю, — тихо ответила Эва. — О чём? — О том, почему люди делают добрые вещи. Рина хмыкнула. — Никто не делает добрых вещей просто так. Всегда есть причина. Иногда — чтобы получить что-то взамен. Иногда — чтобы почувствовать себя лучше. Иногда — чтобы потом было чем пристыдить. — А если человек ничего не просит взамен и даже не говорит, что это он сделал? — Тогда он или святой, — Рина помолчала, — или псих. И то и другое опасно. Эва замолчала. Она думала о Винсенте. О том, как он подошёл к ней в столовой, на виду у всех, и передал листок с адресом. Как ни разу не упомянул, что знает Лену и Мишель. Как смотрел на неё своими серыми глазами — без намёка, без требования, без всего того, что она привыкла читать во взглядах людей, которые хотели от неё что-то получить. Кто ты, Винсент Блэк? Вопрос оставался без ответа. Тюрьма, кабинет Винсента Тот же вечер, 22:15 Винсент сидел в своём кабинете, заполняя ежедневный рапорт. Работа заняла бы пятнадцать минут, но он растягивал её уже час — ему не хотелось возвращаться в пустую квартиру. На столе, под стопкой бумаг, лежала фотография. Старая, потрёпанная. На ней он — лет на десять моложе — держит скрипку и улыбается. По-настоящему, а не так, как сейчас. Рядом с ним — женщина с тёмными волосами и карими глазами. Его мать. Она умерла, когда ему было двадцать два. Он редко смотрел на эту фотографию. Сегодня посмотрел. «Ты стал таким же, как отец», — сказала бы она. — «Закрытым. Холодным». Но отец был жестоким. А Винсент не хотел быть жестоким. Он просто научился не показывать чувств — потому что чувства в его работе были роскошью, которую он не мог себе позволить. Он отложил фотографию и открыл ящик стола, где лежала папка с личным делом Эвы Миллер. Он знал его почти наизусть. Четырнадцать приёмных семей. Пять побегов. Случаи самоповреждения в подростковом возрасте. Хорошие отзывы от учителей — «способная, но замкнутая», «трудный ребёнок с высоким IQ», «нуждается в стабильной обстановке». Никто никогда не дал ей стабильной обстановки. А теперь она сидит в тюрьме за то, чего не совершала. Винсент закрыл папку и убрал обратно. «Не лезь», — сказал он себе. — «Ты уже сделал достаточно». Но где-то внутри, глубоко, теплилась радость. Простая, человеческая радость от того, что у Эвы теперь есть Лена и Мишель. Что она не одна. Что кто-то на воле ждёт её писем и пишет в ответ. Он поймал себя на том, что улыбается — впервые за долгое время. «Чёрт», — подумал он, стирая улыбку с лица. — «Ты влипаешь, Блэк». Он встал, надел форму и пошёл на ночной обход. Блок C, днём Три дня спустя — Миллер! Эва подняла голову от книг, которые раскладывала. В дверях библиотеки стояла Мэрион, держа в руках лист бумаги. — Тебе тут бумажка пришла. Из администрации. Эва взяла лист и прочитала. Её сердце пропустило удар. «Уведомление о праве на подачу прошения об условно-досрочном освобождении» Она перечитала три раза, чтобы убедиться, что не ошиблась. После года заключения она имела право подать прошение на УДО. Конечно, это не значило, что его одобрят — но сам факт, что можно попробовать... — Что там? — спросила Мэрион. — УДО, — выдохнула Эва. — Могу подать прошение. — О, — старуха кивнула. — Это хорошая новость. Но для него нужны характеристики. Положительные. От надзирателей, от начальника по работе, от сокамерниц. — Я знаю, — Эва сжала лист в пальцах. — Думаешь, у меня будут проблемы? — У тебя — нет, — Мэрион покачала головой. — Ты работаешь хорошо, не ссоришься, не нарушаешь режим. Рина за тебя слово скажет. А вот надзиратели... — Что надзиратели? — Некоторые не любят давать положительные характеристики. Считают, что если заключённый слишком хороший, значит, притворяется. Или боятся, что если отпустить, он снова совершит преступление. Или просто сволочи и ходят подержать за решеткой подольше. Это как лотерея. Эва кивнула, пряча уведомление в карман. Она знала, к кому обратиться в первую очередь. Винсент сидел за своим столом, когда в дверь постучали. — Войдите. В кабинет вошла Эва Миллер — в сопровождении охранника, конечно. Но она выглядела спокойной, как всегда. Новая толстовка сидела на ней свободно, волосы были собраны в низкий хвост. — Надзиратель Блэк, — сказала она. — Мне нужно попросить вас о характеристике для УДО. Винсент откинулся на спинку стула. — Вы уже подали прошение? — Подаю сегодня. Мне нужны подписи трёх надзирателей. Я подумала... вы знаете меня лучше других. Это было правдой. Винсент вёл её дело, проверял её блок, видел её каждый день. Другие надзиратели сменялись чаще, относились к заключённым как к безликой массе. — Хорошо, — сказал он после паузы. — Я напишу характеристику. Но я не могу обещать, что она будет положительной. Я пишу только то, что вижу. — Пишите, — Эва кивнула. — Мне нечего скрывать. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Свободны, Миллер. Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Винсент взял лист бумаги и начал писать. *«Заключённая Миллер Эва Грейс, 22 года (на момент написания характеристики), отбывает наказание за кражу первой степени. За время нахождения в блоке C показала себя дисциплинированной, неконфликтной, добросовестно выполняющей порученную работу. Нарушений режима не допускала. В общении с другими заключёнными и персоналом вежлива, сдержанна. Заслуживает рассмотрения вопроса об условно-досрочном освобождении»*. Он поставил подпись и дату. Всё честно. Всё по факту. Без лишнего. Он положил характеристику в папку, которую завел на неё, и вернулся к работе. Блок C, вечер Неделя спустя Эва собрала все характеристики. От начальника библиотеки — Мэрион написала короткую, но тёплую записку: «Усердна, ответственна, уважительна. Рекомендую». От сокамерниц — Рина собрала подписи пяти женщин, которые подтвердили, что Эва не конфликтует, не ворует, не нарушает внутренних правил. От надзирателей — три подписи, включая Винсента. Двое других написали формальные, короткие отзывы. Но они были положительными. Она сдала все документы в администрацию и теперь ждала. Решение могли принимать от двух недель до двух месяцев. Всё, что ей оставалось — ждать и надеяться. Но судьба, кажется, решила иначе. Блок C, после ужина Четыре дня спустя Эва возвращалась из столовой последней — задержалась, чтобы помочь Мэрион донести подносы до кухни. Женщины из её блока уже ушли вперёд. Коридор был пуст — только тусклые лампы под потолком и далёкие голоса откуда-то из других секций. Она не услышала шагов за спиной. Первый удар пришёлся в спину — между лопаток. Эва врезалась грудью в стену, и перед глазами вспыхнули белые звёзды. Второй — по почкам — свалил её на колени. — Вот ты где, правильная девочка, — голос был низким, хриплым. Эва узнала его — она слышала его раньше, в столовой. Кто-то из блока D. — Смотри на неё, — другой голос, с насмешкой. — Характеристики собирает, на УДО надеется. А мы тут гнием. — Поднимите её, — третий голос. Командирский. Эву схватили за волосы, рванули вверх. Она закричала — не от боли, а от неожиданности. Перед ней стояли три женщины. Она не знала их имён, но видела их раньше — мускулистые, с жёсткими лицами, с татуировками, которые делают в тюрьме, а не в салоне. Блок D. Те, кто сидит за убийства, за нападения, за то, от чего тошнит при чтении приговоров. — Вы кто? — прохрипела Эва. — Те, кому надоело смотреть, как ты тут принцессу изображаешь, — командирша, высокая, с бритой головой и шрамом через всю щёку, шагнула вперёд. — Книжки, библиотечка, передачки от добрых тёть. А мы тут за копейки горбатимся на прачечной. — Я не... — Молчать, — командирша ударила её в живот. Эва согнулась пополам, выплёвывая воздух. Её повалили на пол. Кто-то наступил на руку — она услышала хруст пальцев и закричала снова. В лицо прилетел удар — рассекла губу, рот наполнился кровью. В бок — ещё один. В рёбра — ногой. Она свернулась в клубок, закрывая голову руками, как учили на улице. Не сопротивляться — слишком много их. Просто пережить. Просто не дать убить. — Хватит, — сказала командирша через минуту, которая показалась вечностью. — Пусть запомнит. Тяжелые шаги удалились. Эва лежала на холодном полу, слушая, как кровь капает с разбитой губы на бетон. В ушах звенело. Левая рука горела огнём — кажется, палец был сломан. Дышать было больно — рёбра, наверное, треснули. «Не отключайся», — сказала она себе. — «Не смей отключаться». Она попыталась встать — и не смогла. — Помогите, — прошептала она. Голос не слушался. Но помощь пришла быстрее, чем она ожидала. — Чёрт, — голос Винсента. Он опустился на колени рядом с ней, и его руки — осторожно, почти невесомо — коснулись её плеча. — Миллер, вы меня слышите? — Слышу, — выдохнула она. — Кто? — Из блока D. Трое. Не знаю имён. Винсент выругался — тихо, сквозь зубы. Он поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила, и Эва прижалась лицом к его форме, чувствуя запах мыла и чего-то родного. — Держитесь, — сказал он. — Я отнесу вас в медблок. — Характеристики... — прошептала она. — УДО... теперь... — Не думайте об этом сейчас, — отрезал он. Но она думала. Потому что когда её доставят в медблок, когда напишут рапорт, когда начнут разбираться — те трое скажут, что это она начала. Что это она напала первой. И её слова против их — троих против одной. И положительные характеристики, которые она собирала неделями, превратятся в пыль. Эва закрыла глаза и провалилась в темноту. Медблок, два часа спустя Лоррейн, медсестра, обрабатывала раны Эвы, когда в дверь вошёл начальник тюрьмы — мужчина лет пятидесяти с тяжёлой челюстью и усталыми глазами. — Миллер, — сказал он без предисловий. — Три женщины из блока D заявили, что это вы напали на них. Что вы начали драку. Что вы нанесли им удары первой. Эва открыла глаза. Губа была зашита, левая рука в гипсе — сломанный мизинец. Рёбра замотаны эластичным бинтом. Она выглядела так, будто её переехал грузовик. — Я была одна, — сказала она тихо. — Они напали со спины. Я даже не успела ударить в ответ. — Их трое, — начальник развёл руками. — Ваши слова против их. — Включите камеры. — В этом коридоре нет камер. Это зона, где их не установили после ремонта. Эва закрыла глаза. Она знала, чем это кончится. В тюрьме всегда верят тем, кого больше. Трое против одной — значит, она виновата. Её репутация, которую она строила целый год, рухнула в один вечер. — Будет дисциплинарное разбирательство, — сказал начальник. — Пока вы остаётесь в медблоке. Решение комиссии — через неделю. Он вышел. Лоррейн молча перевязывала ссадины. — Характеристики для УДО, — прошептала Эва, глядя в белый потолок. — Теперь их никто не подпишет. — Может, и подпишут, — тихо сказала Лоррейн. — Если докажут, что вы не виноваты. — Как докажешь? Свидетелей нет, камер нет. Только моё слово. Лоррейн ничего не ответила. В дверь снова постучали. Вошёл Винсент. Он был без формы — в джинсах и тёмной футболке. Его смена давно закончилась, но он пришёл. — Я напишу рапорт, — сказал он, глядя на Эву. — Что видел её после драки. Что у неё не было возможности напасть на троих — она весит пятьдесят килограмм, а у них мышцы как у штангистов. — Не поможет, — Эва покачала головой — и поморщилась от боли. — Они скажут, что я начала, а потом они меня побили. Защищались. — Я поговорю с начальником. — Зачем? — она посмотрела на него. В её глазах была не злость — усталость. Бесконечная, глубокая усталость человека, который привык, что мир против него. — Вас не послушают. Вы надзиратель. Они подумают, что вы покрываете заключённую. Ещё и вам достанется. — Мне всё равно, — сказал Винсент. Эва моргнула. Это было неожиданно. Слишком откровенно для человека, который всегда держал дистанцию. — Почему? — спросила она. Винсент посмотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза встретились с голубыми. — Потому что это несправедливо, — сказал он. — А я ненавижу несправедливость. Он вышел, не дожидаясь ответа. Эва осталась лежать, глядя на дверь, которая за ним закрылась. «Кто ты, Винсент Блэк?» — снова подумала она. Ответа по-прежнему не было. Но что-то в груди — там, где боль от ударов постепенно затихала — стало тёплым.