Последний причал

После похорон Чонина больница стала другим местом. Не потому, что изменились стены или коридоры — они остались такими же серыми, такими же длинкими, с тем же запахом хлорки и лекарств. Изменилось что-то внутри. Воздух стал тяжелее. Свет — бледнее. Даже птицы за окном, казалось, притихли, словно знали: здесь, в палатах, кто-то плачет, и негоже мешать горю своим щебетом. Кровать Чонина в палате Сынмина и Минхо пустовала. Первые три дня её не убирали — застилали свежим бельём каждое утро, поправляли подушку, ставили на тумбочку стакан с водой. Словно ждали, что он вернётся. Словно его маленькое, изношенное сердце могло вдруг забиться снова, и он войдёт в дверь своей тихой, виноватой походкой, сожмёт в руках одноухого зайца и скажет: «Простите, я задержался». Но Чонин не возвращался. На четвёртый день медсёстры забрали его вещи: пижаму с лисёнком, потрёпанные кроссовки, запасные шнурки, которые он никогда не успевал завязать, и старую фотографию родителей — выцветшую, заломленную по краям. Кто-то (никто не видел кто) забрал зайца. Говорили, что Хёнджин. Но Хёнджин молчал, а спрашивать никто не решался. Палату проветрили, помыли полы, сменили шторы. Но запах Чонина — простой, детский запах, смесь яблочного шампуня и больничного мыла, — оставался ещё несколько дней. Он въелся в подушку, в одеяло, в щели между плинтусом и полом. Он был повсюду. И от этого было особенно больно. *** Крис не плакал. Никто не видел его слёз — может быть, потому, что он никогда не позволял себе плакать на людях. Вместо этого он перестал спать. Он бродил по коридорам по ночам, как призрак, отключаясь от реальности на долгие часы. Медсёстры находили его в самых неожиданных местах: на лестничной клетке, в пустом процедурном кабинете, в библиотеке, где он сидел над раскрытой книгой, но не читал — просто смотрел в одну точку. Однажды Хан нашёл его в подвале. Крис сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к сырой стене, и смотрел на свои руки. — Я убил его, — сказал Крис, не поднимая головы. Голос его был сухим, чужим. — Я уговорил врача. Я придумал эту прогулку. Я вёз его в этой проклятой тележке. Я. — Он поднял глаза, и Хан увидел в них такое, чего никогда не видел раньше: не боль, нет, не горе — а дикую, всепоглощающую ненависть к себе. — Если бы мы никуда не пошли, он бы ещё прожил неделю. Или две. Или месяц. — Или он умер бы в палате, — тихо сказал Хан, садясь рядом. Пол был холодным, бетонными крошками. — Один. Под писк аппаратуры. Без солнца. Без нас. — Ты не знаешь. — И ты не знаешь, — Хан положил руку на плечо Криса. — Никто не знает. Мы не боги, Крис. Мы просто кучка больных детей, которые хотели один раз — один раз! — почувствовать себя живыми. Чонин хотел. И он ушёл счастливым. Я видел его лицо перед тем, как он упал. Он улыбался. Крис молчал долго — так долго, что Хан уже решил, что тот не ответит. Но потом Крис выдохнул — долго, тяжело, — и его плечи поникли. — Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что кто-то ещё умрёт. И что это снова будет моя вина. — Тогда не бери всю вину на себя, — Хан сжал его плечо крепче. — Раздели. Мы же «шайка», помнишь? Шайка обезьян в одной клетке. Если один виноват — виноваты все. Крис горько усмехнулся. Но это уже было что-то. *** Феликс перестал улыбаться. Это было самое страшное. Даже когда Хан впервые увидел его в коридоре — бледного, опухшего после химии, — Феликс улыбался. Даже когда медсёстры ставили капельницу в третий раз за день — он улыбался. Улыбка была его броней, его способом выживать. И вдруг броня исчезла. Теперь он сидел на своей кровати, поджав ноги к подбородку, и смотрел в стену. Глаза его были сухими, но красными — он плакал, наверное, по ночам, когда никто не видел. Волосы, и без того тонкие после химии, теперь сбились в колтуны, потому что Феликсу было всё равно. Ему было всё равно, что есть, что пить, что надевать. Ему было всё равно, жив он или нет. На пятый день Хан не выдержал. Он пришёл в их с Хёнджином палату и без стука сел на край Феликсовой кровати. — Ликс. — Уйди, — голос Феликса был безжизненным, как у робота. — Нет. — Я сказал — уйди. — А я сказал — нет. — Хан взял Феликса за руку — ту, что была испещрена синяками от уколов. — Ты не один. Слышишь? Ты не один, чёрт возьми. Чонин умер, да. И это ужасно. Но ты — ты ещё здесь. И я здесь. И Крис, и Чанбин, и Сынмин, и Хёнджин, и даже этот вечно молчащий Минхо. Мы все здесь. И мы все боимся. И всем нам больно. Но если ты уйдёшь в себя — если ты перестанешь быть нашим солнышком — мы все погаснем. Без тебя темно. Феликс смотрел на него долго, не мигая. И вдруг его губы дрогнули — сначала в одну сторону, потом в другую. Это была не улыбка, нет. Это было обещание улыбки. Тень. Слабая, бледная, почти невидимая. — Ты говоришь как Крис, — прошептал он. — Крис многому меня научил, — Хан улыбнулся. — Например, тому, что иногда нужно просто лечь на пол и посмотреть на жизнь с уровня плинтуса. — Это бред. — Это философия. Феликс всхлипнул. А потом — вдруг — обнял Хана. Крепко, по-детски, вцепившись в его больничную пижаму. И Хан обнял в ответ. И они сидели так — двое мальчишек, один из которых перестал улыбаться, а второй только учился не плакать, — пока за окном не стемнело. *** Чанбин злился. Это была его защита — ярость, которая кипела где-то глубоко и время от времени вырывалась наружу, сжигая всё на своём пути. Он не плакал, не замыкался, не уходил в себя. Он кричал. На шестой день после смерти Чонина Чанбин набросился на Криса. Они были в столовой — пустой, потому что обед уже закончился, а ужин ещё не начался. Чанбин сидел за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрел на Криса, который вошёл за стаканом воды. — Ты, — сказал Чанбин. Голос его был низким, вибрирующим, как перед землетрясением. — Я, — спокойно ответил Крис, хотя его рука, тянувшаяся к стакану, дрогнула. — Ты обещал, что с ним всё будет хорошо. — Я ничего не обещал. — Крис повернулся к нему лицом. — Никто из нас не мог ничего обещать. Ты же знаешь. — Ты сказал: «Мы будем осторожны». Сказал: «Я присмотрю». ГДЕ ТЫ СМОТРЕЛ, КРИС? ГДЕ ТЫ БЫЛ, КОГДА ОН УПАЛ? — Я был в пяти шагах, — голос Криса стал тише, но твёрже. — Я бежал к нему. Но я не умею бегать быстрее смерти. Никто не умеет. — ЗАТКНИСЬ! — Чанбин вскочил, стул с грохотом упал на пол. — Ты убил его! ТЫ! Твоя идея, твоя прогулка, твоё чёртово «свежий воздух полезен»! Если бы мы остались в палате, он бы жил! — А может быть, он умер бы на следующий день, — тихо сказал Крис. — В одиночестве. Без нас. Без солнца. Без того, чтобы в последний раз почувствовать себя ребёнком. — НЕ СМЕЙ! — Чанбин замахнулся — но не ударил. Его кулак застыл в воздухе в сантиметре от лица Криса. Потом Чанбин опустил руку. И — вдруг — рухнул на колени. И заплакал. Громко, надрывно, как ребёнок, которому разбили любимую игрушку. — Он был такой маленький, — рыдал Чанбин, уткнувшись лицом в ладони. — Такой маленький и такой хороший. Он всегда отдавал мне свои печеньки, потому что знал, что я люблю есть. Он называл меня «бин-бин» и смеялся, когда я сердился. А теперь его нет… И я ничего не могу с этим сделать. Ничего. Крис опустился рядом с ним на колени и обнял. Сильно, по-мужски, не выпуская из рук. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю. Они сидели на грязном полу столовой, обнявшись, как два солдата после боя, и не стеснялись своих слёз. Потому что горе не имеет возраста. И потому что иногда нужно разбить что-то, чтобы собрать заново. *** Сынмин взял на себя роль миротворца. Он не выбирал её — она сама упала ему на плечи, как тяжёлое, неудобное пальто. Он успокаивал Феликса, разнимал Чанбина и Криса, молча выслушивал врачей, которые в очередной раз читали лекцию о «безответственности». И всё это время его руки тряслись. Никто не видел, как Сынмин плачет. Потому что он прятался. В туалете, в кладовке, в конце пустого коридора — везде, где можно было выть в подушку или в сжатые кулаки, не издавая ни звука. Он не хотел, чтобы его жалели. Не хотел, чтобы на него смотрели. Он хотел быть сильным — ради Чонина, который больше никогда не увидит рассвета, и ради остальных, которые ещё могли увидеть. Но однажды ночью Хан услышал странный звук из соседней палаты. Он встал, надел тапочки и пошёл на звук. Сынмин сидел на кровати Чонина — на той самой, пустой, — и гладил подушку, на которой ещё сохранилась вмятина от маленькой головы. И плакал. Тихо, почти беззвучно, но плечи его ходили ходуном. Хан молча сел рядом. Не обнял, не сказал ни слова — просто сел. И они сидели так до самого утра — рядом, на кровати, на которой больше никто никогда не уснёт. А потом Сынмин сказал, голосом, полным песка и усталости: — Я не спас его. Я всю ночь перед смертью проверял его пульс. Он спал, и я сидел и слушал, как бьётся его сердце. Оно билось так тихо. Так редко. Я знал, что оно остановится. Но я ничего не сделал. — А что ты мог сделать? — спросил Хан. — Не знаю, — Сынмин вытер слёзы рукавом. — Позвать врача. Сказать, что ему плохо. Не пускать его на эту чёртову прогулку. — Ты думаешь, если бы он умер в палате, тебе было бы легче? Сынмин задумался. И покачал головой. — Нет, — сказал он. — Пожалуй, нет. — Тогда не терзай себя. Мы все виноваты. И никто не виноват. Это просто… — Хан замолчал, подбирая слово. — Это просто жизнь. Такая, какая она есть. Сынмин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. И вдруг кивнул. — Ты тоже изменился, — сказал он. — С тех пор как пришёл. Раньше ты был… колючим. А теперь — нет. — Это Минхо, — неожиданно для себя ответил Хан. — Он научил меня молчать. А в молчании, оказывается, можно услышать себя. *** Минхо не разговаривал. Просто — перестал. Никто не знал почему. Может быть, потому, что слова кончились. Может быть, потому, что он сказал всё, что хотел, ещё в пять лет, когда стоял на пляже с ракушкой в руке и смотрел, как увозят тело бабушки. А может быть, потому, что не видел смысла. Чонин умер. Что ещё можно было сказать? Он приходил на завтрак — садился за стол, брал ложку, ел. Медленно, механически, без аппетита. Он ходил на процедуры — молча раздевался, молча ложился, молча терпел боль. Он возвращался в палату, ложился на свою кровать и смотрел в потолок. Часами. Не спал, не плакал, не читал — просто смотрел. В одну точку. В пустоту. Хан приходил к нему каждый день. Садился на стул у кровати и тоже молчал. Иногда — брал его за руку. Иногда — просто сидел рядом, читал книгу или смотрел в окно. Минхо не прогонял его, но и не приветствовал. Он просто… позволял Хану быть рядом. И это было больше, чем что-либо ещё. На седьмой день Хан пришёл не один. Он принёс яблоко — красное, большое, с зелёным листочком. Минхо повернул голову и посмотрел на яблоко. Потом — на Хана. — Твоя мама пахла яблоками, — сказал Хан. — Ты рассказывал. Во сне. Я слышал. — Он протянул яблоко. — Это тебе. Не от Чанбина, нет. Я попросил у повара на кухне. Сказал, что это для мальчика, который потерял маму. Она дала два. Минхо долго смотрел на яблоко. Потом — медленно, словно совершая огромное усилие, — взял его. Сжал в пальцах. Поднёс к лицу. Вдохнул. И — заплакал. Не тихо, не прячась — громко, навзрыд, всем телом, сотрясаясь от рыданий. Хан испугался, что сейчас прибегут врачи, что начнут успокаивать, колоть успокоительное. Но не прибежал никто. Стены больницы были толстыми. А может быть, медсёстры просто сделали вид, что ничего не слышат — потому что понимали: иногда человеку нужно выплакать всё, что копилось годами. Хан не обнимал Минхо. Не гладил по голове, не шептал «всё будет хорошо». Он просто сидел рядом и держал его за руку — крепко, не отпуская. И когда Минхо выплакался — когда слёзы кончились, а горло заболело от криков, — он повернулся к Хану и сказал: — Ты пахнешь яблоками. Это были первые слова, которые Минхо произнёс за семь дней. Хан улыбнулся — впервые после смерти Чонина. — Это шампунь, — сказал он. — Я попросил у старшей медсестры. Сказал, что мне нравится запах. — А она дала? — Сказала, что я наглый, но дала. Минхо шмыгнул носом. И — чуть-чуть, едва заметно — улыбнулся в ответ. *** Хёнджин рисовал. Он рисовал всегда — это было его дыханием, его способом быть. Но теперь он рисовал только одно: яблоню. Большую, раскидистую, с белыми цветами и зелёными листьями. Яблоню, под которой сидел маленький лисёнок — не грустный, нет, а улыбающийся. С зайцем в руках. Он рисовал её снова и снова — на обрывках простыней, на салфетках, на полях своих старых набросков. Иногда яблоня цвела, иногда стояла голой — но лисёнок под ней был всегда. Это стало его наваждением, его молитвой, его способом не забыть. На десятый день — когда боль немного притупилась, а слёз почти не осталось — Хёнджин собрал всех. Палата Сынмина и Минхо была выбрана не случайно. Здесь всё ещё пахло Чонином — слабо, едва уловимо, но те, кто хотел чувствовать, чувствовали. Компания разместилась кто где: Крис на подоконнике, Чанбин на полу, обхватив колени руками, Сынмин на своей кровати, Феликс и Хёнджин на кровати Минхо (тот не возражал — он сидел на стуле, придвинутом вплотную к стулу Хана). Хан сидел рядом с Минхо — на расстоянии вытянутой руки. Этого расстояния было достаточно, чтобы чувствовать тепло, но не нарушать границу. — Я хочу посадить дерево, — сказал Хёнджин без предисловий. Его голос был тихим, но твёрдым. — У домика. В память о Чонине. Чтобы оно росло. Чтобы его листья шелестели, когда нас уже не будет. Чтобы кто-то — через год, через десять лет — пришёл и увидел: здесь жил мальчик с больным сердцем, и он был не один. Повисла тишина. Потом Феликс сказал: — Яблоню. Чонин любил яблоки. Помните, он всегда просил у повара второе? Говорил, что от них щёки розовеют. — Яблоню, — кивнул Хёнджин. — Я уже нарисовал её. Много раз. Чанбин хмыкнул — не скептически, а задумчиво. — Дерево надо сажать весной, — сказал он. — Сейчас как раз время. — А где мы возьмём саженец? — спросил Сынмин. — В аптеке их не продают. — В питомнике, — ответил Крис. — За городом. Я знаю место. — Нас не выпустят, — напомнил Сынмин. — После той прогулки… — Он не договорил. Не нужно было. — Не выпустят, — согласился Крис. — Поэтому мы пойдём ночью. — Ты с ума сошёл? — Чанбин вскочил. — После того, что случилось с Чонином, ты хочешь снова нарушать правила? Нас выпишут! Не домой — в другую больницу! Без домика, без прогулок, без всего! — Нас выпишут, — спокойно сказал Крис. — Если поймают. А мы не попадёмся. Я знаю все лазейки. Я знаю, где можно перелезть через забор. Где пост охраны не работает по ночам. Я готовил этот побег ещё до того, как мы впервые вышли за ворота. На всякий случай. — Ты… — Я хочу, чтобы у Чонина было дерево, — перебил Крис. — Я хочу, чтобы оно росло. И чтобы мы могли приходить к нему. Знать, что он не забыт. По-моему, это стоит риска. — Я пойду, — сказал Феликс. Все обернулись к нему. Он сидел, прижавшись плечом к Хёнджину, и в его глазах, впервые за много дней, горел свет. — Я пойду, потому что Чонин хотел бы, чтобы мы посадили это дерево. И потому что я не хочу, чтобы он исчез без следа. Он был нашим. Он заслуживает памяти. — Я тоже пойду, — сказал Хан. Он посмотрел на Минхо. Тот молчал — но на секунду его пальцы сжались на подлокотнике стула. — Мы все пойдём. Даже если это опасно. Даже если нас поймают. Чонин пошёл бы за нас. И мы пойдём за него. Минхо молчал. Все смотрели на него — ждали. Он поднял голову, посмотрел на Хана — в упор, как тогда, на холме. И сказал: — Я достану саженец. — Что? — не понял Чанбин. — Я достану саженец, — повторил Минхо. — У меня есть свой выход. За забором, с другой стороны. Там дорога к питомнику. Я знаю человека, который может отдать саженец дёшево, а может, и бесплатно. Я пойду один. Вам не нужно рисковать. — Мы пойдём все, — твёрдо сказал Крис. — Или никто, — добавил Хан. Минхо перевёл взгляд с Криса на Хана — и обратно. И кивнул. — Вместе, — сказал он. — Так и будет. Вместе. *** Они вышли в час ночи, когда даже медсёстры дремали на постах, а охранник в будке у ворот смотрел телевизор и клевал носом. Крис знал расписание обходов — он готовился к этому побегу так же тщательно, как хирург готовится к сложной операции. Сначала — чёрный ход. Потом — подвал. Запасной выход через прачечную, где они брали тележки. Тележек больше не было — их убрали после той прогулки, — но идти предстояло недалеко. До забора было метров двести. За забором — ещё полкилометра до питомника. Темнота стояла глухая, безлунная. Звёзды на небе мерцали тускло, словно боялись привлечь внимание. Ветер шевелил листву, и каждый шорох заставлял сердца биться быстрее. Минхо шёл первым — он уверенно вёл компанию по тропинке, о которой не знал даже Крис. Хан плёлся где-то в середине, стараясь не отставать и не дышать слишком громко — лёгкие после химии всё ещё болели. Рядом с ним, едва касаясь плечом, шёл Феликс — поддерживал, хотя у самого ноги подкашивались от слабости. — Ты как? — прошептал Хан. — Жить буду, — так же шёпотом ответил Феликс. И вдруг улыбнулся — настоящей, веснушчатой улыбкой. — Мы делаем это ради Чонина. Он бы гордился. — Он бы сказал: «Вы идиоты, вас поймают», — усмехнулся Хан. — И добавил бы: «Но я вас люблю», — закончил Феликс. Они переглянулись — и оба тихо рассмеялись. Впервые со дня смерти Чонина. Смех был нервным, почти истеричным, но это был смех — живой, настоящий. Питомник встретил их запахом влажной земли и хвои. Старые теплицы, покосившиеся парники, ряды саженцев в горшках — всё это выглядело заброшенным, но Минхо уверенно обошёл главное здание и подошёл к маленькому навесу. Там, в тени, его уже ждал человек — старик с седой бородой, в залатанной куртке и резиновых сапогах. — Пришёл, — сказал старик, не спрашивая. — Пришёл, — ответил Минхо. — Забирай. — Старик кивнул на небольшой саженец в ведре — тонкий ствол, несколько веточек, маленькие зелёные листья. Яблоня. — Хорошая. Приживётся. Поливать будешь — вырастет большая. Лет через пять зацветёт. — Спасибо, — сказал Минхо. — Не за что, — старик посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты похож на мать. Такая же серьёзная была. И такая же добрая. Минхо опустил голову. Ничего не ответил. Взял саженец и повернулся к своим. — Пошли, — сказал он. Старик смотрел им вслед, пока они не скрылись в темноте. Потом перекрестился и ушёл в свой вагончик. *** Сажали яблоню все вместе. Крис вырыл яму — одной лопатой, которую отыскал в том же питомнике. Земля была мягкой, податливой, пахла дождём и червями. Хан опустил саженец в яму, придерживая его за тонкий ствол. Чанбин засыпал корни землёй — осторожно, как засыпают спящего ребёнка одеялом. Сынмин подливал воды — принёс в кружке из больницы. Феликс и Хёнджин, стоя на коленях, разравнивали землю ладонями. Минхо не помогал. Он стоял в стороне и смотрел. Но Хан видел — его пальцы сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. Ему хотелось помочь. Но он боялся подойти. Слишком много воспоминаний. Слишком много потерь. — Иди сюда, — позвал Хан, когда яблоня уже стояла ровно, вкопанная накрепко. Минхо не двинулся. — Иди, — повторил Хан мягче. — Он не укусит. Это дерево. Оно злое только когда яблоки падают на голову. Феликс хихикнул. Чанбин фыркнул. Сынмин улыбнулся. Минхо сделал шаг. Второй. Подошёл к яблоньке, протянул руку — и дотронулся до самого маленького листочка. Листок был нежным, чуть влажным от росы. Он дрожал под пальцами, но не ломался. — Чонин, — сказал Минхо. Громко, в полный голос, чтобы все слышали. — Это тебе. Чтобы ты не был забыт. Чтобы ты цвёл. На стволе яблони Хёнджин нарисовал лисёнка — маленького, рыжего, с большими ушами и смешной мордочкой. Рисовал он не красками — их не было — а размоченной в воде глиной и угольком из старого кострища. Получилось недолговечно, но красиво. До первого дождя. — Я приду и нарисую снова, — сказал Хёнджин, когда закончил. — И снова. И снова. Пока жив. Они стояли вокруг яблони — семь человек, семь сломанных, усталых, но всё ещё живых людей — и молчали. Тишина была другой. Не той, что давила. Не той, что душила. А той, в которой можно дышать. Той, в которой прорастает надежда. — Мне кажется, — сказал вдруг Феликс, — что я слышу, как он смеётся. Тихо. Где-то там, на ветках. Как будто говорит: «Вы сумасшедшие, но я вас люблю». — Так он и сказал бы, — кивнул Крис. — Он так и говорил, — добавил Чанбин. — Каждое утро. Я слышал. Хан посмотрел на Минхо. Тот стоял, не отрывая руки от ствола, и его губы шевелились — словно он разговаривал с кем-то, кого никто, кроме него, не видел. Хан не стал мешать. Просто встал рядом — близко, очень близко — и тоже положил руку на ствол. Рядом с Минхо. — Я здесь, — сказал Хан тихо, чтобы слышал только Минхо. — Ты не один. Минхо повернул голову. Их взгляды встретились. И в глазах Минхо — впервые за всё время — Хан увидел не боль. Не горе. Не страх. А что-то другое. Тихое, тёплое, похожее на рассвет. — Знаю, — сказал Минхо. — Знаю. *** Их поймали, конечно. Не у забора — у самого крыльца, когда они, грязные, уставшие, но счастливые, уже почти дошли до чёрного хода. Старшая медсестра стояла на пороге, скрестив руки на груди, и смотрела на них с таким выражением, от которого Чанбин позеленел, а Феликс спрятался за спину Криса. — Я так и знала, — сказала она. Голос её был ледяным. — Я знала, что вы что-то задумаете. Сижу, жду. Думаю: ну, когда же они выйдут? И вот — дождалась. — Простите, — начал Крис. — Мы… — Молчать, — отрезала медсестра. — В моём кабинете. Все. Живо. Они шли за ней послушно, как нашкодившие котята. Даже Минхо не сопротивлялся. Хан шёл последним, прижимая к груди маленький комочек земли — на память о яблоне. В кабинете их ждал главный врач. Увидев компанию — грязную, мокрую от росы, с красными глазами и землистыми лицами, — он не стал кричать. Он просто покачал головой и тяжело опустился на стул. — Где вы были? — спросил он устало. — Сажали дерево, — честно ответил Феликс. — В память о Чонине. Врач молчал долго. Очень долго. Потом снял очки, протёр их и надел снова. — Яблоню? — спросил он. — Яблоню, — кивнул Хёнджин. — Хорошее дерево, — сказал врач. — Тень даёт. И яблоки вкусные. — Он помолчал. — Но это не значит, что вы не будете наказаны. Прогулки запрещены — вы это знаете. Выход за пределы территории — грубейшее нарушение. Ваши родители будут уведомлены. — У меня нет родителей, — тихо сказал Минхо. — У меня тоже, — добавил Хан. Врач посмотрел на них. И вдруг его лицо смягчилось — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Хан увидел: врач не ненавидит их. Он боится за них. И это было почти так же больно, как крик. — Две недели строгого режима, — сказал врач. — Без прогулок. Без домика на дереве. Без вечерних посиделок в палатах после отбоя. Вы будете ходить только в столовую, в процедурную и обратно. Под наблюдением. Если я узнаю, что кто-то из вас снова нарушил режим… — Он не договорил. Не нужно было. — Мы поняли, — сказал Крис. — Свободны, — махнул рукой врач. Они вышли в коридор — молча, притихшие. Первым заговорил Чанбин: — Две недели без домика. Жесть. — Зато дерево мы посадили, — сказал Феликс. — Оно того стоило. — Ага, — кивнул Сынмин. — Теперь оно будет расти. Даже когда нас не будет. Хан взял Минхо за руку — просто так, без причины. Минхо не отдёрнул. Он сжал пальцы в ответ — крепко, почти до боли — и посмотрел на Хана. В его глазах горел тот самый рассвет, который Хан заметил у яблони. — Ты идёшь? — спросил Хан. — Иду, — ответил Минхо. Они пошли вместе — по длинному, пустому коридору, мимо палат, где спали другие пациенты, мимо поста медсестры, которая сделала вид, что не заметила их грязных рук. За окном занимался рассвет — бледный, серый, совсем не похожий на тот, когда умер Чонин. Но в нём было что-то новое. Что-то такое, что заставляло верить: завтра будет дышать. Завтра будет болеть. Но завтра — будет. А у чёрного входа, где их поймали, на подоконнике лежал маленький комочек земли, сохранивший тепло их пальцев. И яблоня, посаженная ночью, уже тянулась к небу — тонкая, хрупкая, но живая. Как они сами. Как их дружба. Как память о маленьком лисёнке, который навсегда останется в их сердцах — даже когда боль пройдёт, даже когда высохнут слёзы, даже когда яблоня зацветёт впервые.