Последний причал

Прошла неделя после посадки яблони. Наказание — две недели строгого режима — всё ещё висело над компанией, как тяжёлое, мокрое одеяло. Прогулки были запрещены. Домик на дереве опустел. Вечерние посиделки в палатах после отбоя карались дежурством в прачечной (Чанбин уже отбыл два таких наказания и клялся, что лучше сто раз переживёт химию, чем ещё раз будет гладить больничные простыни). Но жизнь, вопреки всему, продолжалась. Хан просыпался теперь не от криков и не от кошмаров — а от тихого шороха за дверью. Это Минхо приходил к нему каждое утро, ровно в семь, стучал три раза (пауза, два раза — их условный знак), и они вместе шли на завтрак. Не разговаривали. Просто шли. Рядом. Иногда их плечи касались, и Хан чувствовал тепло — то самое, о котором раньше читал в книгах, но никогда не испытывал. — Ты не боишься, что нас увидят? — спросил он однажды, когда они свернули в пустой коридор, минуя пост медсестры. — Чего бояться? — Минхо пожал плечами. — Мы просто идём завтракать. Вместе. Это не преступление. — В этой больнице всё преступление, — усмехнулся Хан. — Даже улыбаться после девяти вечера. Минхо остановился, повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде не было насмешки — только что-то тёплое, почти робкое. — Тогда улыбайся до девяти, — сказал он. — А после девяти улыбайся мне. Я никому не скажу. Хан почувствовал, как щёки заливает краска. Минхо отвернулся и пошёл дальше, но Хан успел заметить — его уши тоже покраснели. *** Феликс не выходил из палаты три дня. Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Хёнджин сидел рядом, держал его за руку и ничего не говорил. Иногда он рисовал — маленькие скетчи на полях газет: солнце, облака, улыбающиеся лица. Клал их на тумбочку Феликса, надеясь, что тот заметит. На четвёртый день Хан не выдержал. Он вошёл без стука — Феликс даже не пошевелился, — сел на край кровати и сунул руку в карман. Оттуда появилось печенье — завёрнутое в салфетку, чуть надломленное, но целое. — Я украл у Чанбина, — сказал Хан. — Он будет злиться, но оно того стоит. Ты должен съесть его и улыбнуться. Потому что Чонин хотел бы видеть тебя улыбающимся. Феликс повернул голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них мелькнуло что-то живое. — Он говорил, что я похож на солнце, — прошептал Феликс. — Сказал однажды: «Феликс, если ты перестанешь светить, я замёрзну». А я перестал. И он замёрз. — Он не замёрз, — Хан положил печенье на подушку рядом с Феликсом. — Он ушёл в тепло. В то место, где всегда лето, где нет капельниц и боли. А ты остался здесь — светить тем, кто ещё может согреться. Например, мне. Или Минхо. Или этому вечно голодному Чанбину. Без тебя темно, Ликс. Правда. Очень темно. Феликс смотрел на печенье долго — так долго, что Хан забеспокоился, не случилось ли чего. А потом Феликс медленно, словно совершая огромное усилие, взял печенье и откусил маленький кусочек. — Вкусно, — сказал он. Голос его дрожал. — Спасибо. — Не за что. — Хан, — Феликс вдруг сел на кровати и посмотрел на него широко раскрытыми глазами. — А ты… ты веришь, что он там? Где-то? Не просто — земля, черви, конец. А что-то ещё? Хан задумался. Раньше он не верил. После смерти родителей — нет. Небо казалось ему пустым, а смерть — финалом без эпилога. Но теперь, глядя на Феликса, на его мокрые щёки и печенье в дрожащих пальцах, Хан понял: неважно, что там на самом деле. Важно, во что они верят. — Да, — сказал он. — Верю. Иначе зачем всё это? Зачем мы? Зачем яблоня? Зачем любовь, если она просто исчезает? Феликс всхлипнул — а потом, неожиданно, улыбнулся. Криво, нервно, со слезами на ресницах, но это была улыбка. Настоящая. Солнечная. — Спасибо, — повторил он. — Ты тоже стал другим. Раньше ты был… колючим. Как ёжик. — А теперь? — усмехнулся Хан. — Теперь ты — ёжик, который пускают в дом. И кормят молоком. — Это комплимент? — Самый лучший. *** В ту ночь Минхо не спал. Он лежал на своей кровати, в палате, где когда-то спал Чонин (кровать всё ещё пустовала — никто не хотел в неё ложиться), и смотрел в потолок. Сны не приходили. Вместо них — воспоминания. Море. Мама. Бабушка. Та самая ракушка, которую он не успел подарить. Он сел, нащупал под подушкой листок бумаги — тот самый, где он пытался нарисовать маму. Рисунок был уродливым: непропорциональное лицо, кривые глаза, волосы, похожие на пучок соломы. Но Минхо не мог его выбросить. В дверь постучали. Три удара, пауза, два. — Войдите, — сказал Минхо, хотя голос почти не слушался. Хан вошёл — босой, в пижаме, с растрёпанными волосами. В руках он держал яблоко. Красное, крупное, с зелёным листочком. — Не спится? — спросил он, садясь на стул у кровати. — Не спится, — кивнул Минхо. — Я принёс тебе яблоко. — Хан протянул фрукт. — Не украл. Попросил у повара. Сказал, что мальчику с грустными глазам нужно яблоко, чтобы вспомнить, как пахнет дом. Минхо взял яблоко. Поднёс к лицу. Вдохнул. — Спасибо, — сказал он. Положил яблоко на тумбочку — рядом с рисунком. Хан заметил рисунок. Не спросил, кто это. Просто посмотрел и сказал: — Красивая. У неё твои глаза. Минхо сглотнул. Горло сдавило спазмом. — Ты так считаешь? — спросил он хрипло. — Уверен, — Хан подвинулся ближе. — Можно? Минхо не понял — что «можно»? Но кивнул. Хан взял рисунок в руки, посмотрел внимательно, бережно — словно это была не мятая бумага, а сокровище. — Ты боишься рисовать, потому что боишься, что получится неидеально, — сказал он, не спрашивая. — Но идеально — это когда с любовью. А здесь любовь есть. Я чувствую. Минхо закрыл лицо руками. Не плакал — просто не мог смотреть, как Хан держит его уродливый рисунок. — Я боюсь, — выдохнул он в ладони. — Боюсь, что полюблю тебя, а ты умрёшь. Как Чонин. Как мама. Как бабушка. Как все, кого я любил. Хан положил рисунок на тумбочку, повернулся к Минхо и взял его за руки — отнял от лица, заставил посмотреть на себя. — А я боюсь того же, — сказал Хан. — Я боюсь, что ты умрёшь. Или что меня не станет. И что мы не успеем. Но если мы будем бояться — мы никогда не будем жить. Мы будем просто существовать. Дышать, есть, спать. Но не жить. Не чувствовать. — А что значит — жить? — прошептал Минхо. Хан не ответил. Он посмотрел на губы Минхо — на его бледные, потрескавшиеся губы, — а потом на его глаза. Тёмные, глубокие, полные страха и надежды одновременно. — Жить, — сказал Хан, — это сейчас. Это здесь. Это когда ты смотришь на человека и понимаешь, что боишься его потерять, но не можешь уйти. Потому что без него хуже. Без него ты не ты. Минхо замер. Не дышал. Смотрел на Хана так, будто видел его впервые. — Хан… — начал он. — Тише, — Хан подался вперёд. — Просто закрой глаза. Минхо закрыл. Губы его дрожали — от холода или от волнения, невозможно было разобрать. Хан поцеловал его. Нежно. Робко. Почти невесомо — дотронулся губами до губ, замер на секунду, проверяя, не отпрянет ли Минхо. Но Минхо не отпрянул. Наоборот — его пальцы вцепились в Ханскую пижаму, притянули ближе, и поцелуй стал глубже. Неловкий, неумелый, сбивчивый — первый поцелуй двух мальчишек, которые так боялись любить, что едва не пропустили любовь мимо. Когда они отстранились, в комнате было тихо. Только ветер шуршал за окном и где-то далеко лаяла собака. — Это был мой первый поцелуй, — сказал Минхо, не открывая глаз. — Мой тоже, — ответил Хан. Минхо открыл глаза. В них больше не было страха — только удивление и что-то тёплое, разливающееся откуда-то из груди. — Теперь, если я умру, я умру счастливым, — прошептал он. — Не смей умирать, — Хан прижался лбом к его лбу. — Мы только начали. Они сидели так до самого утра — держались за руки, смотрели в окно на звёзды и молчали. Потому что слова кончились. Осталась только тишина. Но теперь — та, в которой можно дышать. Та, в которой прорастает что-то новое. Что-то, чему даже смерть не помеха. *** На следующее утро Минхо вызвали к главному врачу. Хан узнал об этом от Сынмина, который видел, как Минхо, бледный как мел, шёл по коридору в сопровождении старшей медсестры. Никто не знал, зачем. Никто не догадывался. Но Хану стало не по себе — холодок пробежал по спине, и он, забыв про завтрак, побежал к кабинету. Дверь была закрыта. Из-за неё доносились голоса — главный врач говорил что-то монотонно, строго, а второй голос, тихий, почти беззвучный, принадлежал Минхо. — Он что, опять нарушил? — спросил подошедший Крис. — Не знаю, — Хан прижался ухом к двери, но разобрать слова не мог. — Но что-то случилось. Они ждали. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Наконец дверь открылась, и Минхо вышел — с каменным лицом, сжатыми кулаками и таким взглядом, от которого Хану захотелось провалиться сквозь землю. — Что? — спросил он, хватая Минхо за руку. — Что случилось? — Меня выписывают, — голос Минхо был ровным, будто он говорил о погоде. — Не сегодня. Но если я ещё раз выйду за территорию без разрешения — меня переведут в обычную больницу. Не здесь. Не с вами. В никуда. — Но ты же… — начал Крис. — Я знаю, — перебил Минхо. — Я знаю, что я должен быть благодарен, что меня вообще не выписали после той ночи с яблоней. Но врач сказал: «Ты хронический нарушитель. Твоё присутствие здесь — это не право, а привилегия. Одно неверное движение — и ты уезжаешь». — Он не может так, — Хан сжал его руку. — Это несправедливо. — Справедливость умерла вместе с Чонином, — Минхо выдернул руку и ушёл в свою палату, закрыв за собой дверь. Хан остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри поднимается глухая, бессильная ярость. — Что будем делать? — спросил Крис. — Не знаю, — Хан провёл рукой по лицу. — Но я не позволю ему уйти. Не сейчас. Не после всего. Крис положил руку ему на плечо. — Тогда убеди его не нарушать. Скажи, что он не один. Что если он уедет — мы рассыплемся. Особенно ты. — А что я? Крис посмотрел на него долгим, понимающим взглядом — как старший брат, который знает всё, даже то, о чём молчат. — Ты любишь его, — сказал Крис. — И это не просто больничный роман. Это то, ради чего стоит быть осторожным. Хан не стал отрицать. Просто кивнул. *** Выписка Криса случилась через три дня. Она была неожиданной — врачи сказали, что его кости срослись достаточно, чтобы он мог покинуть больницу. Дальнейшая реабилитация — дома. Крис должен был собрать вещи и уехать до вечера. Новость облетела отделение мгновенно. Феликс плакал, не стесняясь. Чанбин молчал — его огромные кулаки сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то невидимое. Сынмин стоял у окна и смотрел на улицу, делая вид, что ему всё равно, хотя его плечи дрожали. Хёнджин сидел на кровати, прижимая к груди блокнот, и не поднимал головы. Хан не плакал. Он стоял в палате Криса, смотрел, как тот складывает в рюкзак свои немногочисленные вещи: старую толстовку, потрёпанную книгу, упаковку печенья (Чанбин отдал, скрепя сердце, со словами «в дороге пригодится»). — Ты вернёшься? — спросил Хан. — Не знаю, — Крис застегнул молнию. — Но я буду приходить. К яблоне. К вам. — Он повернулся к Хану и положил руки ему на плечи. — Ты справишься. Ты стал сильнее, чем думаешь. И ты не один. У тебя есть Минхо. У тебя есть Феликс, Чанбин, Сынмин, Хёнджин. Вы — семья. Даже без меня. — Ты тоже семья, — Хан сжал его запястья. — Всегда. Крис улыбнулся — своей старой, мальчишеской улыбкой, от которой у Хана защипало в глазах. — Береги его, — тихо сказал Крис. — Минхо. Он хрупкий, хотя и не показывает. Слишком много потерял. Слишком рано. — Буду, — пообещал Хан. Они обнялись — крепко, по-настоящему, как братья, которых разлучают, но не навсегда. Потом Крис взял рюкзак и вышел в коридор. Компания ждала его. Феликс бросился на шею, и все — даже Чанбин — обняли Криса напоследок. Даже Минхо, стоявший чуть поодаль, подошёл и молча положил руку на плечо. — Держись там, — сказал он. — Держитесь вы, — ответил Крис. Он ушёл — в хрустально-чистый, майский день, когда яблоня уже распустила первые листья, а небо было таким синим, что казалось ненастоящим. Ушёл, оставив после себя пустоту. Но не такую, как после Чонина. Другую. Ту, которую можно заполнить надеждой. *** После выписки Криса в больнице стало тише. Словно выключили радио, которое работало годами, и теперь непривычно было слышать только собственные шаги, собственное дыхание, собственные мысли. Хан и Минхо сидели на подоконнике в палате 183 — той самой, где началась их история. За окном смеркалось. Где-то вдалеке светились огни города Жизнь — ироничного, горького, но такого родного теперь. — Боишься? — спросил Хан. — Чего? — Минхо повернул голову. — Что нас выпишут. Что мы расстанемся. Что я умру. Что ты умрёшь. Что ничего не получится. Минхо долго молчал. Потом взял руку Хана — холодными, тонкими пальцами — и сплёл их со своими, как пазл. — Я боюсь всего этого, — признался он. — Но я боюсь ещё больше, что ничего не скажу. Что буду молчать до самого конца. А конец может наступить завтра. Или сегодня ночью. Или через десять лет. Мы не знаем. — Поэтому нужно говорить, — кивнул Хан. — Прямо сейчас. Не откладывая. Минхо посмотрел на него — в упор, не отводя глаз. В их темноте горело что-то живое, редкое, почти запретное в этих стенах. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. Просто. Без пафоса. Без подготовки. — Я люблю тебя, Хан Джисон, и я боюсь этого больше, чем смерти. Потому что смерть — это конец. А любовь — это начало. А начала всегда страшнее. У Хана перехватило дыхание. Он слышал эти слова — в книгах, в фильмах, в песнях — но никогда не думал, что они могут быть такими… настоящими. Такими тяжёлыми и лёгкими одновременно. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. Голос его дрогнул, но не сорвался. — Я люблю тебя, Минхо, и я не знаю, что с этим делать. Но я хочу быть рядом. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, пока они у нас есть. Минхо не ответил. Вместо этого он наклонился и поцеловал Хана — нежно, почти целомудренно, как в первый раз. Но теперь в этом поцелуе не было страха. Было обещание. За окном занимался рассвет — бледный, майский, пахнущий сырой землёй и чем-то ещё. Яблоней? Или просто утром, которое они встретили вместе. *** Через три дня после выписки Криса Хан настоял, чтобы они сходили к яблоне. — Нам нужно проверить, как она там, — сказал он. — После всех этих заморозков. И после того, как Минхо чуть не выписали. Минхо колебался — совсем чуть-чуть, — но потом кивнул. Вместе они вышли через чёрный ход (Крис перед уходом нарисовал карту всех лазеек и сунул под дверь Хана) и дошли до холма. Домик на дереве стоял пустым, гирлянды обвисли, рисунки на стенах поблёкли. Но яблоня… яблоня удивила. Она выжила. Маленькая, тонкая, с зелёными листьями, которые уже не боялись холода. А на самой верхней ветке — Хан заметил первым — набухли бутоны. Не цветы, нет. Обещание цветов. — Смотри, — сказал он, указывая пальцем. — Она зацветёт. Скоро. Минхо подошёл ближе, присел на корточки и осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до бутона. — Чонин бы обрадовался, — прошептал он. — Он и радуется, — ответил Хан. — Где-то там. На облаке. Или в ветре. Или в этих почках. Он радуется, что мы не забыли. Минхо поднял голову, посмотрел на Хана — снизу вверх, как тот маленький мальчик на пляже, который держал в руках ракушку. Но теперь в его глазах не было отчаяния. Была надежда. — Посиди со мной? — попросил он. — Всегда, — Хан сел рядом, в траву, которая уже начала зеленеть. — Всегда, Минхо. Они сидели под яблоней, держась за руки, и слушали, как ветер шелестит в листьях. Где-то далеко лаяла собака, где-то кричали птицы, где-то — в самой глубине их сердец — росло что-то новое. То, чему даже больница не могла помешать. Яблоня цвела. Не сейчас — но скоро. А они — уже.