Последний причал

Сентябрь пришёл в городок Жизнь незаметно — не календарём, а запахами. Воздух стал прозрачнее, холоднее, и по утрам на траве у забора больницы сверкала изморозь. Яблоня на холме стояла уже почти голая — ветер сдул с неё больше половины листьев, и только на самой верхней ветке ещё держался один, упрямый, жёлто-красный, как маленькое пламя. Хану становилось хуже с каждым днём. Он не жаловался — это было не в его характере. Но Минхо видел. Он видел, как Хан задыхается, поднимаясь по лестнице в столовую. Как его пальцы дрожат, когда он держит кружку с чаем. Как он всё чаще закрывает глаза посреди разговора — не потому, что устал слушать, а потому, что темнота приходит сама, без спроса, утягивая за собой. — Ты сегодня бледнее обычного, — сказал Минхо однажды утром, когда они сидели на подоконнике в палате 183. — Я всегда бледный, — Хан попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Это моя новая суперсила. Невидимость для солнечного света. — Не шути так, — Минхо взял его за руку. Пальцы Хана были холодными — слишком холодными для сентября. — А как мне шутить? — Хан посмотрел на него своими тёмными, провалившимися глазами. — Если я перестану шутить, значит, сдался. А я не сдаюсь. Пока ты рядом. Минхо ничего не ответил. Он просто сжал его руку крепче и уткнулся лицом в плечо. Чтобы Хан не видел его глаз. Потому что в них было то, чего Хан не должен был замечать: страх. Чёрный, липкий, всепоглощающий страх — не за себя, за него. *** Хан проснулся от того, что кто-то тихо напевал над его ухом. Он открыл глаза — и увидел Феликса. Тот сидел на краю кровати, держал в руках маленький, криво испечённый кекс с одной-единственной свечой, и пел. Голос у него был тихим, чуть дрожащим, но таким тёплым, что у Хана защипало в глазах. — С днём рождения, — сказал Феликс, когда допел. — Мне пришлось украсть муку у повара. И яйца. И масло. Чанбин помогал, но он больше ел, чем месил тесто, так что кекс получился маленький. Зато свой. Хан сел на кровати — с трудом, опираясь на подушку, — и посмотрел на кекс. Крошки осыпались на простыню. Свеча горела ровным, спокойным огоньком. — Феликс… — голос Хана дрогнул. — Ты не должен был… — Должен, — перебил его Феликс. — У нас тут не каждый день дни рождения. Тем более у тебя. Шестнадцать лет, Хан! Ты прожил шестнадцать лет! Это много. Очень много. В дверь начали заходить остальные. Чанбин нёс поднос с печеньем (очевидно, свою порцию не доел — отдал Хану), Сынмин — кружку с чаем, заваренным из каких-то трав, которые он выпросил у медсестры. Хёнджин молча положил на тумбочку рисунок: Хан и Минхо под яблоней, цветущей, с надписью внизу: «С днём рождения. Цвети». Минхо вошёл последним. В руках у него было яблоко. Не красное, как те, что он приносил раньше, — осеннее, жёлто-зелёное, с маленьким червячком на боку. — На рынке только такие были, — сказал он, пряча глаза. — Но я вытер. Можно есть. Хан взял яблоко. Посмотрел на него. Потом — на Минхо. — Ты помнил, — сказал он. — Конечно, помнил, — Минхо сел рядом, взял его свободную руку в свою. — Я всё помню. Каждый день. Каждый вздох. Феликс зажмурился и задул свечу за Хана, потому что у Хана не хватило бы дыхания. — Загадывай желание! — сказал Феликс. — Только не говори вслух, а то не сбудется. Хан закрыл глаза. В голове пронеслось много всего: выжить. Увидеть весну. Дождаться, когда зацветёт яблоня. Но в конце концов он загадал одно: «Пусть Минхо будет счастлив. Даже если меня не станет». Он открыл глаза и улыбнулся. — Загадал, — сказал он. — Теперь будем есть кекс. Они ели молча — крошили кекс на маленькие кусочки, макали в чай, передавали друг другу. Хан съел всего три кусочка — больше не влезало. Но он чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло: столько людей собрались ради него. Столько людей любят его. Даже здесь. Даже в этом месте, где умирают. Вечером, когда все разошлись, Минхо остался. Он лёг рядом с Ханом на узкую кровать, обнял его — осторожно, чтобы не сделать больно — и прошептал в макушку: — С днём рождения, Хан. Спасибо, что родился. Спасибо, что встретил меня. Спасибо, что есть. Хан не ответил. Он уже спал — впервые за много дней без кошмаров, без удушья, с тихой улыбкой на губах. Минхо не сомкнул глаз до самого утра. Он смотрел на Хана, на его ресницы, на его редкое, мирное дыхание — и фотографировал каждую секунду в память. Потому что знал: такие ночи не повторяются. *** На следующее утро Хан проснулся раньше всех. Он чувствовал себя чуть лучше — может быть, из-за вчерашнего тепла, может быть, из-за того, что организм решил подарить ему ещё один день. Он осторожно выбрался из-под руки Минхо (тот спал, уткнувшись носом в Ханское плечо), натянул тапочки и пошёл по коридору. У палаты Феликса он остановился. Из-за двери доносился тихий голос Хёнджина — он что-то нашёптывал. Потом Феликс засмеялся — тем самым смехом, которого так не хватало всем в последнее время. Хан постучал. — Войдите! — пропел Феликс. Хан вошёл и замер. Вся палата была увешана рисунками — Хёнджин, видимо, рисовал всю ночь. На них были цветы, солнце, улыбающиеся лица, яблоня, их компания — вся, вместе, включая Чонина. В центре красовалась большая надпись цветными мелками: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, НАШЕ СОЛНЫШКО!» — Вы… вы всё это сделали? — спросил Хан, разглядывая рисунки. — Хёнджин рисовал, — Феликс сиял. — А Чанбин принёс печенье (якобы для всех, но на самом деле для меня). Сынмин украл у медсестёр цветную бумагу. А Минхо… Минхо оставил записку под подушкой. Сказал, что я «самый веснушчатый луч света, который он когда-либо встречал». Хан усмехнулся. — Это он от души. Минхо комплименты редко делает. — Знаю, — Феликс прижал записку к груди. — Поэтому я её сохраню. Навсегда. Они сидели втроём — Хан, Феликс и Хёнджин (который, как обычно, молчал, но улыбался) — и ели печенье, запивая его компотом из столовой. Чанбин заглянул на минуту, сунул Феликсу в руку ещё одну пачку и сказал: «Это тебе, а не мне, хотя мне тоже хочется», — и вышел, потому что не умел выражать чувства иначе. Сынмин принёс воздушный шарик — один-единственный, синий, который где-то раздобыл. Привязал его к спинке кровати Феликса. — Чтобы ты всегда знал, что ты выше всех, — сказал он. — Даже когда кажется, что мир давит. Феликс не выдержал и расплакался. Но это были хорошие слёзы. — Я думал, никто не вспомнит, — всхлипывал он. — Думал, после Чонина все забыли про дни рождения. А вы… — Чонин бы не забыл, — тихо сказал Хёнджин. Это были едва ли не первые слова, которые он произнёс за всю неделю. — Чонин бы испёк тебе пирог. Самый лучший. С вишенкой. Феликс засмеался сквозь слёзы. — Он всегда говорил, что вишенка — это я. Рыжая, кислая, но в середине сладкая. — Он был прав, — сказал Хан. Они обнялись все вместе — Хан, Феликс, Хёнджин, а потом в обнимку влезли Чанбин и Сынмин, и даже Минхо, который зашёл через минуту и увидел эту кучу-малу, не удержался — присел на край, положил руку на плечо Феликса и сказал: — С днём рождения. Ты заслужил этот день больше, чем кто-либо. Феликс просиял. Он сиял весь день — даже когда сахар в компоте кончился, даже когда медсёстры пришли делать уколы, даже когда вечером врач сказал, что завтра новые анализы. — Знаете, — сказал он перед сном, глядя на шарик, привязанный к кровати, — я никогда не чувствовал себя таким… нужным. Даже когда был здоров. Здесь, в больнице, среди вас, я впервые понял, что значит иметь семью. — Потому что мы семья, — ответил Хан. — Даже когда нас меньше. Даже когда нас почти не осталось. Феликс кивнул. И заснул с улыбкой. *** Следующая ночь стала роковой. Та вылазка была ошибкой. Минхо знал это — знал, когда перелезал через забор, знал, когда бежал к питомнику (не за саженцем — за яблоком, просто яблоком, чтобы Хан почувствовал вкус дома), знал, когда возвращался обратно. Но он всё равно пошёл. Потому что две ночи назад, когда они отмечали день рождения, Хан сказал: «Я забыл вкус яблок. Раньше, в Инчхоне, мы покупали их на рынке — кисло-сладкие, с красным бочком. А здесь… здесь яблоки пахнут больницей». Минхо не мог этого вынести. Он перелез через забор в три часа ночи, когда охранник спал, а луна спряталась за тучи. Добрался до питомника за двадцать минут — бежал, хотя лёгкие горели, а ноги подкашивались от слабости. Старик, который отдал им саженец, открыл дверь в одном исподнем, посмотрел на Минхо мутными спросонья глазами и молча протянул мешок с яблоками. Красными, крупными, пахнущими осенью. — Ты как тот парень, который приходил ночью за саженцем, — сказал старик. — Сумасшедший. Но хороший. Забирай. Минхо взял одно яблоко — самое красивое. Остальные не понадобились. Одно. Для него. На обратном пути его поймали. Не охранник — старшая медсестра. Она почему-то не спала в эту ночь. Сидела на крыльце, курила (хотя курить запрещалось) и смотрела на звёзды. Увидела фигуру, прыгающую через забор, и даже не закричала. Просто встала, стряхнула пепел и сказала: — Минхо. Я знала, что ты снова это сделаешь. Он замер. Яблоко выпало из рук и покатилось по земле. — Я… — начал он. — Молчи, — медсестра подошла ближе, и в свете фонаря Минхо увидел её лицо — не злое, нет. Усталое. Почти несчастное. — Ты знаешь, что было обещано. Одно нарушение — и ты уезжаешь. Это было второе. — Третье, — поправил её Минхо. — Первое — когда мы ходили в питомник за саженцем. Второе — когда я сидел ночью в палате Хана после отбоя (меня видели, я знаю). Третье — сейчас. Медсестра покачала головой. — Завтра утром тебя выписывают. Я ничего не могу сделать. Врач сказал: «Ещё одна вылазка — и конец». Ты сам подписал себе приговор. Минхо не стал спорить. Он поднял яблоко с земли, отряхнул его от пыли и пошёл в корпус. Медсестра не остановила его. Только сказала в спину: — Ты любишь его, да? Поэтому рискуешь? Минхо не обернулся. — Поэтому, — сказал он тихо. И исчез в темноте коридора. *** Утром Минхо собрал вещи за десять минут. Он не взял почти ничего — только старую толстовку, рисунок Хана (тот, который Хёнджин нарисовал их вместе) и яблоко. То самое, которое упало в грязь. Он вымыл его, вытер и положил в карман. Хана он не пошёл будить. Не смог. Вместо этого написал записку — короткую, в две строчки: «Прости. Меня выгоняют. Я вернусь. Обещаю». Сунул под дверь палаты 183 и пошёл на выход. В коридоре его ждал врач — тот самый, с толстыми стёклами очков и усталыми глазами. Он не кричал, не читал нотаций. Просто протянул документы и сказал: — Ты очень талантливый мальчик, Минхо. Талантливый — и очень глупый. Любовь не лечит. Она только заставляет страдать сильнее. — Знаю, — ответил Минхо. — Но я всё равно люблю. Он вышел на крыльцо. Утро было серым, холодным, с низкими облаками. Где-то на холме, за забором, стояла их яблоня — голая, готовая к зиме. Минхо посмотрел в ту сторону, потом на больничную дверь, за которой остался Хан. И пошёл прочь. *** Когда Хан проснулся и не нашёл Минхо рядом, он сначала подумал, что тот пошёл в туалет. Или за завтраком. Или решил пораньше сходить на процедуры. Потом он увидел записку. Он перечитал её три раза. Четыре. Пять. Слова не менялись. «Прости. Меня выгоняют. Я вернусь. Обещаю». Хан сжал бумагу в кулаке и почувствовал, как что-то внутри — там, где ещё недавно теплилась жизнь — оборвалось. Не больно. Тише. Словно кто-то выключил свет. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Он попытался встать — и не смог. Ноги подкосились, мир поплыл, и Хан рухнул обратно на кровать, даже не поняв, как это случилось. В палату вбежал Феликс — он услышал глухой удар. — Хан! Хан, что с тобой? — Минхо… — голос Хана был чужим, будто не его. — Минхо выгнали. Из-за меня. Я ему яблоко хотел… я сказал, что забыл вкус… а он… он… Хан не договорил. Сознание ускользнуло, как вода сквозь пальцы. Феликс закричал, зовя на помощь, но Хан уже ничего не слышал. *** Без Минхо больница стала другой — серой, пустой, враждебной. Хан почти не вставал с кровати. Он ел через силу, говорил только когда спрашивали, и то — односложно. Врачи сказали, что его состояние резко ухудшилось — не столько из-за болезни, сколько из-за потери. Организм сдавался, словно решил: раз того, ради кого стоило дышать, больше нет, то и дышать незачем. Феликс сидел с ним часами. Чанбин приносил печенье — Хан не ел. Сынмин пытался шутить — Хан не улыбался. Хёнджин рисовал его портрет за портретом — на всех Хан лежал с закрытыми глазами, и только на последнем, самом маленьком, набросанном на салфетке, он улыбался. Рядом с ним, держа за руку, был Минхо. На третий день Хан сказал Феликсу: — Я слышу его голос. По ночам. Он зовёт меня. — Это не он, — Феликс заплакал. — Это болезнь. Ты не должен слушать. — А может, это он, — Хан посмотрел в потолок. — Может, он там, снаружи, и я ему нужен. А я здесь. И не могу встать. Больше Хан в тот день не произнёс ни слова. *** Минхо вышел из больницы и не знал, куда идти. У него не было дома — только бабушкина квартира, которую продали за долги, и старая комната в общежитии, где он жил до того, как попал сюда. Он побрёл наугад, сам не понимая, куда несёт его ноги. Ноги принесли его к холму. Яблоня стояла голая, но крепкая — ветки тянулись к небу, корни вросли в землю. Под ней сидел Крис. — Знал, что ты придёшь, — сказал Крис, не оборачиваясь. — Сижу здесь с утра. Думал, может, ты захочешь поговорить. — Откуда ты знаешь? — спросил Минхо, садясь рядом. — Феликс позвонил. Сказал, что тебя выгнали. И что Хану очень плохо. Очень. — Крис повернулся к нему, и Минхо увидел, что его глаза красные. — Ты знаешь, что он умирает? По-настоящему. Не как Чонин — быстро. А медленно. Каждый день по чуть-чуть. И без тебя — быстрее. — Я знаю, — Минхо закрыл лицо руками. — Что мне делать, Крис? Я не могу туда вернуться — меня не пустят. Врач сказал: «Никогда». Я не могу смотреть, как он умирает там, один. Я не могу. Крис молчал долго. Потом сказал: — Есть один способ. Минхо поднял голову. — Какой? — Больница принимает пациентов с травмами. С переломами. Если тебе нужна будет срочная госпитализация — тебя положат обратно. Не в ту же палату, может быть, но хотя бы в одно здание. Ты сможешь его увидеть. — Ты предлагаешь мне… — Минхо не договорил. — Я не предлагаю, — Крис посмотрел ему прямо в глаза. — Я просто говорю, как есть. Выбора у тебя нет. Остаться снаружи и ждать звонка о смерти — или… — Или, — перебил Минхо. Он встал. Посмотрел на яблоню, на голые ветки, на серое небо. Потом — на Криса. — Ты поможешь мне? — спросил он. Крис вздохнул. Очень тяжело. Очень долго. — Что тебе нужно? — Нога, — сказал Минхо. — Сломай мне ногу. Так, чтобы было по-настоящему. Чтобы меня забрали в больницу сразу, без допросов. Чтобы я не мог ходить — но мог говорить. Сидеть рядом с ним. Крис побледнел. — Ты понимаешь, что просишь? Это больно. Это опасно. Я могу сделать неправильно, и ты останешься калекой на всю жизнь. — Мне всё равно, — голос Минхо был твёрдым, как камень. — Без него мне и жизнь не нужна. А если я буду калекой, но буду рядом — это лучше, чем ходить на двух ногах, но знать, что он умер один. Крис смотрел на него долго — минуту, две, три. Ветер шевелил его волосы. Где-то далеко кричала птица. — Хорошо, — сказал Крис. — Хорошо. Но не здесь. Не сейчас. Я должен подумать, как это сделать чисто. Чтобы кость сломалась, но не раздробилась в щепки. И чтобы врачи поверили, что это несчастный случай. — Завтра, — сказал Минхо. — Завтра утром. Я приду к тебе. А ты сделаешь. Он развернулся и пошёл прочь. Крис остался сидеть под яблоней, глядя ему вслед, и чувствуя, как внутри поднимается тошнота от того, что он согласился. *** Утро следующего дня было холодным и ясным. Минхо пришёл к Крису в старый гараж на окраине города Жизнь. Крис уже ждал его — бледный, с железным прутом в руке и аптечкой наготове. — Ты уверен? — спросил Крис в последний раз. — Уверен, — Минхо сел на бетонный пол, вытянул левую ногу. — Бей. — Минхо… — БЕЙ, Я СКАЗАЛ! Крис зажмурился. Прут взметнулся в воздухе. Послышался глухой, мокрый звук — удар по кости. И следом — крик. Такой, что птицы с ближайших деревьев сорвались и улетели прочь. Минхо упал на бок, сжимая ногу, вжимая лицо в холодный бетон. Боль была нечеловеческая — острая, как нож, раздирающая, выжигающая сознание. Он кричал, но Крис уже делал то, что должен был: накладывал шину, перевязывал, шептал: «Всё хорошо, всё хорошо, сейчас приедет скорая, я вызвал, пока ты шёл». — Скажи им… — Минхо дышал через раз, белый как мел. — Скажи… что я упал. С лестницы. Несильно. Просто неудачно. — Скажу, — Крис гладил его по голове дрожащей рукой. — Скажу. Ты идиот, Минхо. Ты самый большой идиот, которого я знаю. — Зато я увижу его, — Минхо попытался улыбнуться, но вместо улыбки из горла вырвался сдавленный хрип. — Я вернусь. Я обещал. Сирена приближалась. Скорая вынырнула из-за поворота, мигая синими огнями. Крис вышел навстречу, поднял руки, закричал: «Сюда! Сюда, скорее!» Минхо лежал на бетонном полу, сжимая в кармане яблоко — то самое, которое упало в грязь у больничного забора. Яблоко было мягким, помятым, но всё ещё пахло домом. — Я иду, Хан, — прошептал он, проваливаясь в темноту. — Держись. Я иду...