Последний причал

Пролог. Тишина в палате 183 Феликс не помнил, когда в последний раз слышал голос Хана. Два дня. Три? Он сбился со счёта. Время в больнице текло иначе — тягуче, вязко, как холодный мёд. Иногда казалось, что прошла вечность, а на часах — всего несколько минут. Иногда — что стрелки застыли намертво, и рассвет никогда не наступит. Хан лежал на кровати, белый как простыня, такая же белая, как его лицо, его губы, его руки. Если бы не едва заметное движение грудной клетки — раз, другой, пауза, слишком длинная, — можно было подумать, что он уже ушёл. Что его душа уже летит где-то над яблоней, над холмом, над этим горьким городом с ироничным названием Жизнь. — Ты слышишь меня? — прошептал Феликс. Он сидел на стуле, придвинутом вплотную к кровати, и держал руку Хана — холодную, неподвижную, как лёд. — Я здесь. Я не уйду. Ты только… ты только не уходи. Пожалуйста. Он говорил уже не помня что. Сказки? Воспоминания? Просто слова, любые слова, лишь бы Хан слышал голос. Лишь бы знал, что он не один. Что кто-то держит его нить, привязанную к этому миру. За окном шёл дождь. Не летний, тёплый, а осенний — холодный, затяжной, с низким серым небом и ветром, который завывал в щелях оконных рам. Вода стекала по стёклам мутными ручьями, размывая очертания больничного двора, забора, того самого холма, где когда-то стояла их яблоня. Теперь её не было видно — только серая пелена и бесконечные капли. — Он слышит, — сказал Хёнджин из своего угла. Он сидел на подоконнике, прижав блокнот к груди, и смотрел на Хана. Глаза его были красными — он не спал уже вторую ночь. — Он просто не может ответить. Но он слышит. — Откуда ты знаешь? — спросил Феликс, вытирая щёку — мокрую, хоть он и не замечал, когда начал плакать. — Потому что я рисую его, — Хёнджин перевернул блокнот и показал свежий набросок. На нём был Хан — с открытыми глазами, улыбающийся, а рядом — размытая фигура, похожая на Минхо. — Он улыбается здесь. Значит, он ещё там. Где-то. Не совсем ушёл. Феликс всхлипнул и снова сжал руку Хана. — Возвращайся, — прошептал он. — Минхо обещал вернуться. Он всегда держит слово. Ты должен его дождаться. В палате было тихо. Только дождь за окном и редкое, прерывистое дыхание Хана. И где-то далеко — шаги. Чьи-то шаги по коридору. Феликс поднял голову. Сердце его забилось быстрее. — Он идёт, — сказал Хёнджин, не поднимая глаз от блокнота. — Я чувствую. *** Карета скорой помощи тряслась на ухабах, и каждый толчок отдавался в ноге дикой, простреливающей болью. Минхо стиснул зубы так сильно, что, казалось, они сейчас треснут. Ладонь, в которой он сжимал яблоко, была влажной от пота, яблоко превратилось в мягкую, тёплую кашицу, но он не выпускал его. Он не мог. Это было единственное, что связывало его сейчас с Ханом. Единственное, что пахло домом. Единственное, что он принёс ему — ценой собственной ноги. — Молодой человек, вы меня слышите? — парамедик, молодая женщина с усталыми глазами, наклонялась над ним, проверяя пульс. — У вас серьёзный перелом со смещением. Нам нужно делать операцию. Куда вас везти? В областную больницу или… — В Жизнь, — перебил её Минхо. Голос его был хриплым, срывающимся, но твёрдым. — В городскую больницу города Жизнь. Туда, где я лежал раньше. Парамедик переглянулась с напарником. — Там нет травматологии такого уровня, — сказала она осторожно. — Вам нужно в… — Я знаю, — Минхо посмотрел на неё в упор, и в его глазах было что-то такое, от чего женщина замолчала. Что-то древнее, отчаянное, граничащее с безумием. — Мне не нужна травматология. Мне нужна палата сто восемьдесят три. Мне нужен человек. Если я не успею — мне не нужна будет никакая нога. Никакая жизнь. — Вы… — ВЕЗИТЕ МЕНЯ В ЖИЗНЬ, Я СКАЗАЛ! В машине повисла тишина. Парамедик посмотрела на напарника. Тот пожал плечами. — Адрес есть в бумагах, — сказал он тихо. — Пусть будет так. Он всё равно не угомонится. Минхо закрыл глаза и сжал яблоко крепче. Зажмурился. В темноте под веками он увидел Хана — не бледного, не умирающего, а того, каким он был в тот первый день. Испуганного, колючего, но живого. Живого. — Держись, — прошептал Минхо. — Я иду. Я обещал. *** В больнице города Жизнь его встретили, как незваного гостя. — Минхо? — старшая медсестра, та самая, которая поймала его у забора, вышла в приёмный покой и замерла, увидев его на каталке. Бледного, с гипсом на ноге, с глазами, полными лихорадочного блеска. — Ты? Опять? Как ты… что случилось? — Упал с лестницы, — ровно ответил Минхо. — Неудачно. Мне нужна госпитализация. — Ты врешь, — медсестра прищурилась. — Ты что-то сделал. Специально. — Какая разница? — Минхо приподнялся на локтях, игнорируя боль, которая прострелила от ноги до позвоночника. — Вы обязаны меня принять. У меня перелом. Мне нужна помощь. А потом — я хочу видеть Хана. Палата сто восемьдесят три. Он там. — Ты не можешь лежать с онкобольными. Это разные отделения. Разные профили. Разные… — Тогда положите меня в коридоре, — перебил её Минхо. — Положите рядом с его дверью. Привяжите к батарее. Я всё равно не уйду. Я уже сломал себе ногу ради того, чтобы вернуться. Вы думаете, меня остановят какие-то правила? Медсестра смотрела на него долго. Очень долго. Потом вздохнула — тяжело, по-старушечьи, и покачала головой. — Ты сумасшедший, — сказала она. — Ты такой же сумасшедший, как тот мальчик, который лежал на полу в первый день и философствовал. Вы все тут… с приветом. — Но вы поможете? Она отвернулась. Потом — не оборачиваясь — бросила: — Я переведу тебя в его палату официально. Скажу врачам, что для наблюдения. Чтобы нога была под контролем. А на самом деле… — Она повернулась, и Минхо увидел, что её глаза блестят. — На самом деле пусть будет так. Я старая дура. И я тоже когда-то любила. По-глупому. По-безумному. Ради этого стоит нарушать правила. — Спасибо, — прошептал Минхо. Он сжал в кармане яблоко — уже совсем бесформенное, липкое — и почувствовал, как в груди отпускает. Немного. Ещё не до конца. Но — чуть-чуть. *** Хан стоял в коридоре. Он не знал, откуда взялся этот коридор — длинный, бесконечный, выложенный белым кафелем, который мерцал в полумраке. Где-то вдалеке горел свет. Тёплый, золотистый, манящий. — Ханни… Он обернулся. За ним стояла мама. Такая, какой он её запомнил — в цветастом платье, с мягкой улыбкой и ямочками на щеках. Она пахла яблоками. Домом. Детством. — Мама? — голос Хана дрогнул. — Ты… ты здесь? — Я всегда здесь, — она протянула руку. — Я жду тебя. Мы все ждём. Папа. Бабушка. Дедушка. Мы скучали. Хан сделал шаг к ней. Потом — ещё один. Коридор не кончался. Свет приближался. — Иди к нам, — мама улыбнулась. — Ты устал. Ты так долго боролся. Можно отдохнуть. — А Минхо? — спросил Хан, останавливаясь. — Что будет с Минхо? Мама грустно покачала головой. — Он будет в порядке. Он сильный. Он справится. — Но я обещал… — Хан чувствовал, как слова вязнут в горле, как слёзы подступают к глазам. — Я обещал ему, что не умру. Я не могу его бросить. Он сломал себе ногу. Он вернулся ради меня. Я слышал. Я знаю. — Ты не можешь быть уверен, — мягко сказала мама. — Могу, — Хан вытер слёзы — они были настоящими, даже здесь, в этом странном месте между жизнью и смертью. — Он клялся. А он никогда не врёт. Свет за спиной мамы стал ярче. Голоса — громче. Но Хан не двинулся с места. — Я вернусь к вам, — сказал он. — Но не сейчас. Сначала я должен увидеть, как зацветёт яблоня. Сначала я должен быть с ним. Хотя бы ещё один день. Хотя бы один рассвет. Мама смотрела на него долго. Потом шагнула вперёд — и обняла. Так крепко, как не обнимала много лет. — Тогда иди, — прошептала она ему на ухо. — Иди к нему. Я подожду. Мы все подождём. Хан закрыл глаза. А когда открыл — коридора не было. Была только темнота. И в темноте — голос. Чужой, далёкий, но такой родной. «Я вернулся, Хан. Я обещал. Я здесь. Открой глаза. Пожалуйста». Хан рванулся к голосу. *** Минхо не мог ждать. Его положили в травматологию на втором этаже. Дали обезболивающее, сделали рентген, наложили гипс — настоящий, тяжёлый, от щиколотки до колена. Врач сказал, что перелом сложный, но операция пока не требуется. Сказал, что нужно лежать, не вставать, дать кости срастись. Сказал, что если он будет наступать на ногу, то может остаться хромым на всю жизнь. Минхо не слушал. Он дождался ночи. Когда медсёстры ушли на пост, а в коридорах погас свет, он сел на кровати, спустил ногу с кровати — и встал. Боль была такой, что мир потемнел. Руки задрожали. В ушах зашумело. Но он устоял. Он взял костыли, которые кто-то предусмотрительно оставил у тумбочки (или это было чудо?), и двинулся к двери. Коридор второго этажа был пуст. Часы показывали два часа ночи. Минхо хромал медленно, опираясь на костыли, но каждый шаг давался с трудом — гипс давил, нога пульсировала, и каждый раз, когда он переносил вес на больную сторону, перед глазами вспыхивали белые искры. Он дошёл до лестницы. Три пролёта — до третьего этажа, где лежал Хан. Три пролёта — как три круга ада. Он сел на ступеньку, передохнул, сжимая в руке помятое яблоко. Потом поднялся и пошёл дальше. На третьем этаже было тихо. Пост медсестры пустовал — она, наверное, обходила другие палаты. Или просто спала. Или делала вид, что не замечает хромого призрака, который тащится по коридору с одной мыслью в голове. Палата 183. Дверь была приоткрыта. Минхо толкнул её плечом — руки тряслись так сильно, что он не мог повернуть ручку — и вошёл. *** Феликс спал, положив голову на край кровати Хана. Его веснушчатое лицо было мокрым от слёз, даже во сне. Хёнджин дремал в углу на стуле, прижимая к груди блокнот, из которого торчали листы с набросками. Минхо не стал их будить. Он подошёл к кровати. Хан лежал неподвижно, и на секунду сердце Минхо остановилось — показалось, что грудная клетка не движется, что он опоздал на минуту, на секунду, на одно дыхание. Но нет. Хан дышал. Редко, поверхностно, почти незаметно — но дышал. Минхо опустился на стул — тот самый, у изголовья — и взял Хана за руку. Пальцы были холодными и неподвижными, как у статуи. Минхо поднёс их к своим губам и поцеловал — долго, нежно, согревая дыханием. — Я здесь, — сказал он. Голос его дрожал. — Я вернулся, Хан. Я обещал. Я здесь. Открой глаза. Пожалуйста. Открой глаза. Хан не реагировал. Только веки его чуть дрогнули — или показалось? — Ты не можешь уйти, — Минхо сжимал его руку всё крепче, будто боялся, что если ослабит хватку, то Хан растворится в воздухе. — Ты не можешь. Ты обещал. В день рождения ты загадал желание — я видел. Я знаю, что ты загадал. Ты загадал, чтобы я был счастлив. Но я не буду счастлив без тебя. Понимаешь? Только с тобой. Только здесь. Рядом. Слёзы текли по его лицу — горячие, солёные, нестыдные. Он уже не пытался их скрывать. — Я сломал себе ногу, — продолжал он, почти шёпотом. — Сам попросил Криса. Сказал: «Бей». Он бил. Было больно. Очень больно. Но я знал: если я сломаю ногу, меня положат обратно. И я увижу тебя. Я не мог иначе. Они выгнали меня, Хан. Я не мог к тебе пробиться. Пришлось сломать себе кость. Ты представляешь, какой я идиот? Он засмеялся сквозь слёзы — горько, надрывно. — Но я здесь. Я добрался. Я не спал две ночи, потому что боялся, что ты уйдёшь, пока я буду ехать. В скорой я сжимал яблоко. Оно превратилось в кашу. Я выбросил его в коридоре, но не потому, что оно испортилось, а потому что… потому что я понял: яблоко не нужно. Ты нужен. Ты, а не яблоки, не деревья, не обещания. Ты. Хан не шевелился. Но его веки дрогнули снова — сильнее. — Хан, — Минхо наклонился так близко, что его губы почти касались уха Хана. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я никогда никого не любил так. Я боялся любви всю жизнь, потому что терял всех, кого любил. Маму. Папу. Бабушку. Потом Чонина. Я думал, если не буду никого любить, то не будет больно. Но ты пришёл. Ты такой… колючий, слабый, глупый, но такой живой. И я не смог. Я полюбил тебя. И теперь, если ты умрёшь… я не знаю, что со мной будет. Я не знаю, как жить дальше. Поэтому, пожалуйста. Пожалуйста, Хан. Не умирай. Не сейчас. Не сегодня. Он замолчал. Потом, собрав остатки сил, произнёс — тихо, но твёрдо, как клятву: — Я обещаю тебе. Не просто «люблю». Не просто «буду рядом». Я обещаю, что буду защищать тебя. Всегда. Не только здесь — в больнице. Не только от смерти. От всего. От боли. От страха. От одиночества. Если кому-то придёт в голову причинить тебе вред — пусть сначала пройдёт через меня. Я буду твоей стеной. Твоей тенью. Твоим дыханием, если своё перестанет слушаться. Я не позволю никому сделать тебе больно. Даже тебе самому. Даже смерти. Понял? Он смотрел на лицо Хана — бледное, измождённое, но вдруг — показалось? — на губах заиграла тень улыбки. — Я буду защищать тебя, Хан. Это моё обещание. Моё последнее, главное, нерушимое обещание. Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь отталкивать. Даже если наступит конец света. Я буду рядом. Я не уйду. Никогда. Минхо вытер слёзы свободной рукой (вторую он так и не выпустил из ладони), наклонился — и поцеловал Хана. В лоб. В закрытые веки. В уголок губ — туда, где только что блуждала улыбка. И в этот момент — Хан открыл глаза. *** Сначала он смотрел невидяще — сквозь Минхо, сквозь стены, сквозь время. Потом взгляд сфокусировался. Стал осмысленным. Живым. — Ты… — голос Хана был едва слышен, сухой, как осенний лист. — Ты вернулся. — Я вернулся, — Минхо сжимал его руку так сильно, что, наверное, было больно, но он не мог остановиться. — Я вернулся, идиот. Я сломал себе ногу. Посмотри. — Он откинул одеяло, показывая гипс. — Видишь? Я теперь калека. Всё из-за тебя. — Красивый гипс, — Хан попытался улыбнуться — и почти получилось. — Можно я нарисую на нём что-нибудь? Когда… когда смогу держать карандаш. — Ты сможешь. — Минхо прижался щекой к его ладони. — Ты обязательно сможешь. Ты будешь жить. Ты будешь рисовать на моём гипсе. Потом на следующем. Потом — без гипса, просто на руках. Я разрешаю. — Ты слышал, что я сказал? — спросил Хан вдруг. — Там. В темноте. Я слышал тебя. Голос издалека. Ты говорил про яблоко. Про ногу. Что ты идиот. А потом — обещал. Сказал, что будешь защищать. Всегда. — Сказал, — кивнул Минхо. — И не возьму назад. Никогда. — А если я умру? Ты не сможешь меня защитить от смерти. — Тогда я буду защищать твою память. Твою яблоню. Твоих друзей. Всё, что ты любил. Буду нести тебя с собой — в сердце, в костях, в каждом вздохе. Пока сам не упаду. Хан молчал. В его глазах — тёмных, провалившихся — что-то блеснуло. Может быть, слёзы. Может быть, свет. — Поцелуй меня, — попросил он. — Как в первый раз. Чтобы я запомнил. Минхо наклонился. Их губы встретились — нежные, сухие, солёные от слёз. Поцелуй был долгим, осторожным, почти роняющим. Не страстным — нет. Исцеляющим. Как будто Минхо пытался передать Хану часть своей жизни через этот поцелуй. Часть себя. Когда они отстранились, в палате было тихо. Феликс спал, не просыпаясь. Хёнджин, приоткрыв один глаз, тут же закрыл его — сделал вид, что ничего не видел. Но на его губах играла улыбка. — Спасибо, — прошептал Хан, закрывая глаза. — Не за что, — ответил Минхо, ложась рядом — прямо на край узкой больничной кровати, прижимаясь к Хану всем телом, но осторожно, чтобы не сделать больно. — Спи. Я посижу. Я посторожу. Ты в безопасности. Он обнял Хана — так осторожно, будто держал хрусталь. И закрыл глаза. Дождь за окном стихал. В разрывах туч показалась луна — холодная, серебряная, но такая желанная. Они уснули вместе — в обнимку, на одной кровати, в палате, где когда-то спал Чонин, где плакал Феликс, где рисовал Хёнджин. Уснули под шум дождя и тихий скрип гипса. *** Утром в палату зашёл врач. Он увидел Минхо — с гипсом, в нелепой больничной пижаме, с красными от бессонницы глазами. Увидел его руку, обнимающую Хана. Увидел, как они лежат — два мальчика, два сломленных, усталых человека, которые нашли друг друга в самом безнадёжном месте на земле. — Что это? — спросил он. Голос его был строгим, но не грозным. Минхо открыл глаза и посмотрел на врача. Не отстранился. Не убрал руку. — Это любовь, — сказал он просто. — Если вы не знаете, как она выглядит. Врач молчал долго. Перевёл взгляд на Хана — который спал ровнее, чем вчера, дышал глубже, розовел на глазах. — Вы знаете, что я должен выгнать вас? — спросил врач у Минхо. — Знаю. — Вы знаете, что вы нарушили все возможные правила? Сбежали с этажа, пришли в чужое отделение, легли на койку к другому пациенту? — Знаю. — Вы знаете, что за это полагается выписка? Сразу, без разговоров? — Знаю, — Минхо сжал руку Хана. — Но вы не выгоните. Потому что вы видели, каким он был вчера. И видите, каким он стал сегодня. После меня. Врач посмотрел на Хана — и не смог спорить. — Я переведу тебя в эту палату официально, — сказал он наконец. — Для наблюдения за переломом. Для реабилитации. А то, что вы будете лежать на одной кровати… — Он махнул рукой. — Я ничего не вижу. Я старый и слепой. — Спасибо, — прошептал Минхо. — Не за что, — ответил врач и вышел, плотно притворив дверь. *** Вся компания собралась в палате 183 к полудню. Феликс проснулся и увидел Минхо, сидящего на кровати Хана, — и расплакался от радости. Обнял их обоих — как мог, раскинув руки, прижимая к себе. Хёнджин молча рисовал — сцену за сценой, не пропуская ни одной детали. Чанбин пришёл с подносом печенья — целая гора, видимо, отдал все свои запасы. — Это тебе, — сказал он Хану, ставя поднос на тумбочку. — Ты должен есть. Чтобы поправляться. А я потерплю. — Ты никогда не терпишь, — улыбнулся Хан слабой, бледной улыбкой. — Ради тебя — потерплю. Сынмин заварил чай — из тех самых трав, которые выпросил у медсестры. Подал кружку Хану, потом Минхо, потом остальным. — Пейте, — сказал он. — Это от простуды. И от всего остального. Должно помочь. — А если не поможет? — спросил Феликс, отхлёбывая. — Тогда выпьем ещё. Они сидели в палате — тесной, маленькой, пропахшей лекарствами и страхом, — и пили чай, ели печенье, смотрели на дождь за окном. Хан привалился к плечу Минхо, и Минхо обнимал его — крепко, не отпуская. Как будто боялся, что если разожмёт руки, то Хан исчезнет. — Расскажи, как ты сломал ногу, — попросил Феликс. — Не надо, — сказал Хан тихо. — Нет, надо, — Минхо усмехнулся. — Пусть знают, какой я дурак. Я попросил Криса ударить меня железным прутом. По ноге. Он не хотел. Я сказал: «Бей, или я больше никогда не увижу его». И он ударил. Было больно. Я кричал. Птицы разлетелись. Потом приехала скорая, и меня привезли сюда. В палате повисла тишина. — Ты псих, — сказал Чанбин. — Знаю, — кивнул Минхо. — Ты самый лучший псих, которого я знаю, — добавил Чанбин. — Иди сюда. Он обнял их всех — неловко, по-медвежьи, чуть не сломав Минхо гипс. Феликс пищал от восторга. Сынмин смеялся. Хёнджин рисовал. А Хан смотрел на Минхо и думал: «Какой же ты дурак. Какой же ты… мой». *** Вечером, когда все разошлись, Минхо остался. Он сидел на кровати, прижимая Хана к себе, и смотрел в окно. Дождь кончился. Облака рассеялись, и в сиреневом вечернем небе зажглись первые звёзды. Где-то там, на холме, стояла их яблоня — мокрая, голая, но живая. — Ты помнишь, как мы её сажали? — спросил Минхо. — Помню, — Хан закрыл глаза. — Ты пришёл с саженцем. Мы копали землю. Хёнджин нарисовал лисёнка на стволе. — Он больше не рисует. Дожди смыли. — Он нарисует снова, — Хан открыл глаза и посмотрел на Минхо. — А знаешь, что я понял там? В темноте? — Что? — Что я не хочу умирать. Не потому, что боюсь. А потому, что я хочу увидеть, как яблоня зацветёт. Хочу услышать, как ты смеёшься. Хочу быть рядом. Хотя бы ещё немного. — Ты будешь, — Минхо поцеловал его в макушку. — Я обещаю. — Ты много обещаешь. — Потому что я умею держать слово. Они замолчали. Смотрели на звёзды. Слушали тишину — не больничную, тяжелую, а другую, новую, в которой можно было дышать. — Минхо, — сказал Хан. — Ммм? — Я тоже буду тебя защищать. Не умею, наверное. Я слабый. Но я постараюсь. Ради тебя. Минхо прижал его крепче. — Ты уже защищаешь, — сказал он. — Просто тем, что ты есть. Тем, что ты жив. Тем, что я могу тебя обнять. Они уснули под звёздами, обнявшись, не разжимая рук. А за окном, на холме, яблоня тихо шуршала последними листьями — и ждала весны.