А вот в моём детстве...

— Знаете, что самое странное? — внезапно произнёс Сэм, всё ещё трогая шрам. Рэтчет, который уже убирал медицинское оборудование, обернулся. — Что именно? — Когда мама вела меня к машине в тот день, у меня на голове было это белое полотенце. Всё ещё в крови, наверное. — Сэм усмехнулся. — И единственное, о чём я думал всю дорогу домой, было: "Надо не забыть вернуть полотенце в детский сад". Повисла пауза. — Что? — переспросил Би. — Полотенце, — повторил Сэм. — Я переживал, что забуду вернуть их полотенце. Не о том, что у меня раскроена голова. Не о крови. Не о боли. А о полотенце. Айронхайд фыркнул — звук, подозрительно похожий на смех. — Серьёзно? — Абсолютно серьёзно, — Сэм покачал головой, улыбаясь. — Я помню, как сидел на заднем сиденье, держал это полотенце на голове и думал: "Мама, мы должны вернуть полотенце. Это не наше". Она посмотрела на меня в зеркало заднего вида с таким лицом... как будто не знала, плакать или смеяться. — Что она ответила? — спросил Оптимус, и в его голосе слышалась смесь изумления и нежности. — Сказала: "Сэмми, милый, я думаю, они нам его подарят". А я так расстроился! Говорил, что брать чужое нехорошо, что воспитательница ругаться будет. Рэтчет опустился на корточки, качая головой. — У тебя черепно-мозговая травма, ты истекаешь кровью, а ты переживаешь о чужом имуществе? — Мне было четыре года! — защищался Сэм. — Нас учили не брать чужое. Это было важно. Важнее каких-то царапин на голове. — "Каких-то царапин", — повторил Рэтчет тоном, которым обычно говорят с особо непонятливыми пациентами. — Сэм, у тебя был осколочный перелом черепа. — Но я же не знал этого тогда! Для меня это была просто... неприятность. Как когда разбиваешь коленку. Только на голове. Би издал звук, который можно было интерпретировать только как "я не верю в то, что слышу". — "Человеческие детёныши... они вообще осознают опасность?" — Нет, — хором ответили Оптимус и Рэтчет. Джаз, который подъехал послушать середину истории, расхохотался. — Чувак, это классика! "Извините, что истекаю кровью на ваше полотенце, обязательно верну!" — Примерно так, — признал Сэм, краснея. — Мама рассказывала потом, что когда мы приехали к доктору, первое, что я спросил у него: "А вы случайно не знаете, как отстирать кровь с полотенца?" Айронхайд захохотал так, что его корпус сотрясался. — Нет, ну это уже шедевр! — Доктор, кстати, ответил очень серьёзно, — продолжал Сэм. — Сказал: "Холодная вода и перекись водорода, молодой человек. Но сначала давай-ка посмотрим на твою голову". Я кивнул, очень довольный, что получил полезную информацию. Оптимус закрыл лицо рукой, его плечи вздрагивали. — Прайм, ты... смеёшься? — недоверчиво спросил Сэм. — Я пытаюсь не смеяться, — признал лидер автоботов. — Это неуместно. Ты получил серьёзную травму. — Но это чертовски смешно, — закончил за него Джаз. — Малыш с проломленной головой спрашивает, как стирать полотенца! — Вот она, детская непосредственность, — вздохнул Рэтчет, но даже он слегка улыбался. — Полное отсутствие понимания приоритетов. — Эй, у меня были приоритеты! — возразил Сэм. — Просто они были... другими. — Неправильными, — поправил Рэтчет. — Детскими, — мягче сказал Оптимус. — В этом возрасте правила, которым учат взрослые, кажутся абсолютными. "Не бери чужое" важнее "у тебя дырка в голове", потому что первое — конкретное правило, а второе — абстрактная концепция. — Именно! — обрадовался Сэм. — Я знал, что брать чужое плохо. Это я понимал. А что там с головой — ну, взрослые разберутся. Это их работа. Би тихо подъехал ближе. — "А полотенце вернули?" Сэм задумался. — Знаете... не помню. Кажется, мама всё-таки его постирала и вернула на следующей неделе, когда забирала мои вещи из того садика. Специально. Потому что я каждый день спрашивал: "Мы вернули полотенце? А сегодня вернём?" — Твоя мама — святая, — заявил Рэтчет. — Знаю, — согласился Сэм. — Она потом рассказывала, что это было единственное, о чём я переживал всю ту неделю. Не о боли, не о страхе вернуться в садик, не о кошмарах. О полотенце. — А она переживала обо всём остальном, — тихо добавил Оптимус. — Да, — Сэм кивнул. — Она плакала той ночью. Я слышал из своей комнаты. Папа её успокаивал. Говорил, что всё обошлось, что я в порядке. Но она всё равно плакала. — Конечно плакала, — сказал Рэтчет. — Её ребёнок мог погибнуть из-за чужой халатности. А он переживает о полотенце. — Наверное, это её и успокоило, — предположил Джаз. — Если малыш думает о полотенцах, значит, мозг работает нормально. — Сомнительное утверждение, — пробормотал Айронхайд, но улыбался. Сэм провёл рукой по волосам, снова нащупывая шрам. — Это странно, правда? Как работает детская голова. Вокруг творится что-то серьёзное, а ты цепляешься за какую-то мелочь. Потому что мелочи понятны. Мелочи под контролем. — Это не странно, — возразил Оптимус. — Это механизм защиты. Психика фокусируется на том, с чем может справиться, игнорируя то, что слишком пугающе или непонятно. — Как спарклинги после боя, — добавил Рэтчет задумчиво. — Видел такое во время войны. Малыш переживает бомбардировку, а потом плачет, потому что потерял любимую игрушку. Не из-за травмы. Не из-за страха. Из-за игрушки. — Потому что игрушку он понимает, — кивнул Оптимус. — Бомбардировка — слишком большая концепция. А игрушка — конкретная, осязаемая потеря. — Как полотенце, — улыбнулся Сэм. — Как полотенце, — согласился Оптимус. Би тихо заиграл мелодичную композицию, потом переключился на слова: — "Ты всё ещё так делаешь, знаешь?" — Что? — Сэм повернулся к скауту. — "Цепляешься за мелочи, когда вокруг творится хаос. После битвы с Мегатроном ты переживал о помятом крыле. Моём крыле." Сэм моргнул. — Ну... оно было очень помято... — "У тебя была сломана рука!" — Это было неважно! Ты почти погиб! — "Вот. Видишь?" — Би звучал одновременно экзаспированно и нежно. — "Полотенце." Сэм открыл рот, закрыл, снова открыл. — Я... хм. Да. Наверное. Рэтчет хмыкнул. — Интересно. Паттерн поведения, сформированный в раннем детстве, сохраняется во взрослом возрасте. — Я не взрослый, мне семнадцать! — Ты достаточно взрослый, чтобы паттерн закрепился, — отмахнулся медик. — Сэм, когда ты в следующий раз окажешься в опасной ситуации и поймаешь себя на беспокойстве о чём-то незначительном... — Я знаю, знаю, — вздохнул Сэм. — Сделать шаг назад, оценить реальные приоритеты. — Именно. — Рэтчет кивнул с одобрением. — Но также знай, что это нормально. Это то, как твой мозг защищает себя от перегрузки. — Хотя иногда это уморительно, — добавил Джаз. — "Извините, что истекаю кровью на ваше полотенце!" Все рассмеялись, даже Оптимус. Сэм закатил глаза, но тоже улыбался. — Ладно, ладно, посмеялись над четырёхлетним мной. Довольны? — Очень, — хором ответили автоботы. Айронхайд подошёл, похлопал Сэма по плечу — осторожно, но всё равно Сэм качнулся. — Знаешь, пацан, если бы больше солдат переживали о полотенцах вместо того, чтобы паниковать, войны были бы короче. — Это... даже не имеет смысла. — Имеет, — возразил оружейник. — Боец, который сохраняет фокус на чём-то конкретном, не теряет голову. Даже если это что-то — чёртово полотенце. — Философия от Айронхайда, — пробормотал Джаз. — Вот уж не ожидал. — Заткнись. Оптимус положил руку на плечо Сэма — намного осторожнее, чем Айронхайд. — Сэм, спасибо, что поделился этой историей. Даже... забавной её частью. — Особенно забавной частью, — добавил Би. — Да, ладно вам, — Сэм покраснел. — Я же не специально был таким... таким... — Ребёнком? — подсказал Рэтчет. — Ты был ребёнком, Сэм. Это не недостаток. — Даже если этот ребёнок больше переживал о краже полотенца, чем о дырке в черепе, — добавил Джаз. — Особенно поэтому, — поправил Оптимус. — Это показывает чистоту детского восприятия. Правила важны. Честность важна. Даже когда истекаешь кровью. Сэм фыркнул. — Когда вы так говорите, это звучит почти героически. — Потому что это было героически, — серьёзно сказал Оптимус. — По-своему. Ты держался за то, что знал как правильное, даже в моменте травмы и страха. — Я просто хотел вернуть полотенце! — Именно, — улыбнулся Прайм. — И в этом вся суть. Позже, когда Сэм собирался уходить, Би тихо подъехал к нему. — "Эй." — Да? — "Если что-то случится... если будет страшно... можешь думать о полотенцах. Я не буду смеяться." Сэм улыбнулся, похлопал скаута по капоту. — Спасибо, Би. Но знаешь что? Теперь, когда ты здесь... мне не нужно цепляться за мелочи. — "Почему?" — Потому что ты — моя большая, понятная, конкретная вещь, за которую можно держаться. — Сэм пожал плечами. — Ты же не полотенце. Ты не потеряешься. И тебя не надо возвращать. Би замер. Его двигатель тихо заурчал — довольное, тёплое звучание. — "Нет. Меня не надо возвращать. Я остаюсь." — Вот и хорошо. Сэм сел в салон, и они поехали домой. А по дороге Сэм подумал, что, может, та четырёхлетняя версия его самого была не такой уж глупой. Держаться за что-то простое и понятное, когда вокруг хаос — это не слабость. Это выживание. Будь то полотенце. Или жёлтый Камаро с добрым сердцем. Главное — держаться. И помнить, что надо вернуть полотенце. Потому что правила важны. Даже с дыркой в голове. Особенно с дыркой в голове.