А вот в моём детстве...

Рэтчет изучал медицинскую карту Сэма, которую наконец получил от семейного врача, и вдруг замер. — Сэм. — Да? — Сэм, который помогал Би с полировкой, обернулся. — Здесь указана хирургическая операция. Тебе было тринадцать. Удаление аппендицита. — А, да. Было. — Сэм вернулся к полировке. — И ты не считал нужным упомянуть? — В голосе Рэтчета прозвучали знакомые нотки экзаспирации. — Ну, это же обычная операция. У половины людей аппендицит вырезают. — Сэм, — Рэтчет отложил датапад, — для меня важна любая хирургическая процедура в твоём анамнезе. Особенно с учётом твоей... проблемы с медицинскими процедурами. Сэм замер, сжав тряпку в руках. — О. Оптимус, работавший неподалёку, поднял голову, улавливая изменение в интонации. — Сэм? Что-то не так? Сэм медленно отложил тряпку, опустился на ящик. — Я... я не думал об этом много лет. Наверное, не хотел вспоминать. Би немедленно придвинулся ближе, обеспокоенно попискивая. — Расскажи, — мягко попросил Рэтчет, подходя. — Что случилось? Сэм потёр лицо руками. — Мне было тринадцать. Аппендицит был острый, нужна была срочная операция. Первая операция, которую я реально осознавал. Не считая того, когда мне зашивали голову в четыре года — того я толком не помню. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Помню, как меня везли в операционную. Я лежал на каталке, а вокруг всё двигалось так быстро. Потолок проплывал над головой. Яркие лампы. Много людей в масках. — Ты боялся? — тихо спросил Оптимус. — Ужасно. Живот болел — это раз. Но ещё страшнее было то, что я не знал, что будет дальше. Родителей не пустили. Я был один среди чужих людей в масках. — Сэм обхватил себя руками. — И потом... потом меня привязали. Би издал тревожный звук. — "Привязали?" — К операционному столу. Ремнями. Через грудь, через ноги. — Сэм показал движениями. — Медсестра сказала, что это стандартная процедура. Что все так делают. Но я... я запаниковал. Попытался вырваться, но ремни были крепкие. Рэтчет напрягся. — Тебе объяснили заранее, что будут фиксировать? — Нет. Просто положили на стол и начали пристёгивать. Очень быстро. Раз-два — и я уже не могу пошевелиться. — Голос Сэма дрогнул. — Я спросил зачем, а мне сказали "чтобы ты не двигался во время операции". Но я же буду спать! Зачем привязывать? — Протокол безопасности, — тихо объяснил Рэтчет. — Но тебе должны были объяснить это до процедуры. Получить согласие. — Мне было тринадцать. Меня никто ни о чём не спрашивал. — Сэм сжал кулаки. — Потом начали прикреплять датчики. На грудь, на руки. Провода повсюду. Всё очень быстро, всё очень громко. Врачи разговаривали между собой, как будто меня там нет. Оптимус опустился на колено рядом. — Продолжай. — А потом... — Сэм глубоко вдохнул. — Потом сказали, что введут успокоительное и наркоз. Я увидел иглу. Огромную, мне так показалось. И... и я не мог убежать. Был привязан. Его дыхание участилось. — Первый укол. Промах. Я дёрнулся от боли, медсестра раздражённо цокнула языком. Сказала: "Не дёргайся". Но я был привязан! Я не мог дёргаться! Просто вены... от страха все спрятались. — Боже, — прошептал Джаз, который подъехал слушать. — Второй укол. Тоже мимо. Третий. — Сэм показывал на руки. — Они кололи одну руку. Потом переключились на другую. Пытались найти вену. Я чувствовал каждый прокол. Больно. Так больно. И я начал плакать. Би обернулся вокруг него защитным кольцом, тихо скуля. — Они продолжали колоть. И параллельно засыпали меня вопросами. "Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Какая сегодня дата?" — Сэм передразнил механическим тоном. — Я отвечал сквозь слёзы. "Сэм. Тринадцать. Не знаю какая дата, мне больно!" — Сколько попыток было? — жёстко спросил Рэтчет. — Не знаю. Много. Слишком много. — Сэм провёл руками по предплечьям. — Потом наконец попали. Ввели лекарство. И я почувствовал... Он замолчал, его лицо исказилось от воспоминания. — Это была боль. Острая, жгучая боль, идущая по вене. От руки вверх. Как будто внутри вены что-то горит. Я закричал. Попытался дёрнуть руку, но был привязан. И врач... врач крикнул на меня. — Что он сказал? — опасно тихо спросил Оптимус. — "Прекрати плакать! Ты слишком большой для слёз! Возьми себя в руки!" — Сэм зажмурился. — А я не мог. Было больно, было страшно, я был привязан, меня кололи пятнадцать раз... — Пятнадцать?! — взорвался Рэтчет. — Я потом посчитал следы. — Сэм показал на сгибы локтей, на запястья, на тыльные стороны ладоней. — Здесь три. Здесь четыре. Здесь два. Везде. На обеих руках. Пятнадцать проколов. Рэтчет выглядел так, словно готов был кого-то убить. — Это абсолютно недопустимо. После трёх неудачных попыток должны были вызвать более опытного специалиста или использовать ультразвуковой локатор вен! — Не знаю, что они должны были. Знаю только, что они продолжали колоть. — Сэм открыл глаза, и в них стояли слёзы. — А потом наркоз подействовал. Сознание поплыло. Всё размылось. Последнее, что я помню — крик врача и своё собственное рыдание. А потом темнота. Повисла тяжёлая тишина. — А когда проснулся? — тихо спросил Би. — Это было... странно. Сознание вернулось медленно. Сначала звуки. Потом ощущения. Потом попытался открыть глаза и... — Сэм провёл руками перед лицом, — двоилось. Очень сильно. Две картинки одновременно, смещённые. И перевёрнутые. Верх там, где должен быть низ. — Остаточный эффект анестезии, — пробормотал Рэтчет. — Должен был пройти. — Прошёл. Но не сразу. Я лежал, не мог пошевелиться — мышцы не слушались — и смотрел на этот раздвоенный, перевёрнутый мир. — Сэм слабо улыбнулся. — Было страшно. Я подумал, что что-то пошло не так. Что я теперь всегда буду так видеть. — Кто-то был рядом? — спросил Оптимус. — Медсестра. Другая, не та, что колола. Она сказала, что это нормально. Что надо подождать, пока наркоз выйдет. Дала воды. Я не мог пить — руки тряслись, всё двоилось. Она помогла. — Сэм помолчал. — Была добрая. Не кричала. — Низкая планка, — пробормотал Айронхайд. — Да, — согласился Сэм. — Потом зрение постепенно нормализовалось. Я смог пошевелиться. Позвали родителей. Мама заплакала, когда увидела меня. Папа спросил, как прошла операция. Я сказал "хорошо". Не стал рассказывать про уколы. — Почему? — спросил Рэтчет. — Потому что операция закончилась. Аппендикс удалили. Всё было позади. Зачем расстраивать родителей? — Сэм пожал плечами. — И вообще, мне сказали, что я вёл себя как ребёнок. Плакал. Не сдержался. Мне было стыдно. — Тебе было тринадцать, — жёстко произнёс Оптимус. — Тебя привязали без предупреждения, кололи пятнадцать раз, кричали, когда ты плакал от боли. Ты имел полное право плакать! — Врач сказал, что я слишком большой... — Врач был неправ, — отрезал Рэтчет. — Абсолютно, вопиюще неправ. Медицинский персонал должен успокаивать пациента, а не усугублять стресс! Он начал ходить туда-сюда, явно пытаясь совладать с гневом. — Пятнадцать проколов. Крики на испуганного ребёнка. Непредупреждённая фиксация. Отсутствие эмоциональной поддержки. Это... это... — Медицинская травма, — тихо закончил Оптимус. — Ещё одна. В дополнение к той, что была в детском саду. Сэм медленно кивнул. — Наверное, поэтому я так боюсь уколов. Не только из-за детского сада. Но и из-за... этого. Би осторожно коснулся его плеча. — "Ты показывал следы родителям после?" — Да. Когда приехал домой. Мама ахнула, увидев руки. Спросила, что случилось. Я сказал, что не могли найти вену. — Сэм провёл пальцами по давно зажившим местам проколов. — Она позвонила в больницу, жаловалась. Но ей ответили, что это был сложный случай. Что у меня трудные вены. Что персонал сделал всё возможное. — Ложь, — фыркнул Рэтчет. — После трёх попыток это перестаёт быть "трудными венами" и становится некомпетентностью. — Мама требовала какой-то компенсации. Формального извинения. Не дали ничего. Сказали, что операция прошла успешно, пациент выздоровел, претензий быть не может. — Сэм горько усмехнулся. — Технически они были правы. Аппендикс удалили. Швы зажили. Я выжил. — Но ты травмирован, — настаивал Оптимус. — Физически руки зажили. Психологически — шрамы остались. — Да, — тихо согласился Сэм. — После этого я... я стал бояться больниц. Даже просто войти в здание было тяжело. Запах антисептиков вызывал тошноту. Белые халаты — панику. Он обхватил себя руками. — В четырнадцать, когда нужно было делать прививку перед школой, я сбежал из кабинета. Помните, я рассказывал? Это было после операции. Я не мог. Просто не мог позволить кому-то снова приблизиться ко мне с иглой. Рэтчет опустился перед ним на колени. — Сэм, послушай меня очень внимательно. То, что с тобой сделали — и в детском саду, и во время операции — это не твоя вина. Ты не вёл себя как ребёнок. Ты был ребёнком. И даже взрослый имел бы право на страх и слёзы в такой ситуации. — Но врач кричал... — Врач был непрофессионален. Точка. — Рэтчет не оставлял места для сомнений. — Хороший медик никогда не кричит на пациента. Особенно на ребёнка. Особенно на испуганного, страдающего от боли ребёнка. Оптимус положил руку на плечо Сэма. — Ты знаешь, почему мы так реагируем на твои истории? — Потому что... вам жаль меня? — неуверенно предположил Сэм. — Потому что мы злимся. — Прайм посмотрел ему в глаза. — Злимся на тех, кто должен был защищать тебя, но причинил вред. Злимся на систему, которая позволила это. Злимся, что не могли быть там, чтобы остановить. — Если бы я был там, — тихо произнёс Айронхайд, — после третьего прокола этот "врач" искал бы работу в другой области. Далёкой от медицины. — Айронхайд, — предостерегающе сказал Оптимус. — Что? Я просто констатирую факт. Би прижался к Сэму ближе. — "Обещаю. Если тебе когда-нибудь снова понадобится операция — я буду там. Рядом. Не дам обидеть." — Би, тебя не пустят в операционную... — "Попробуют не пустить," — в голосе скаута прозвучала сталь. — "Посмотрим, кто победит." Несмотря на всё, Сэм слабо улыбнулся. — Спасибо. Рэтчет откинулся назад, всё ещё выглядя расстроенным. — Сэм, я хочу добавить кое-что в твою медкарту. Примечание для любого врача, который когда-либо будет тебя лечить. — Что именно? — Что у тебя медицинская травма, связанная с инъекциями и хирургическими процедурами. Что требуется дополнительное время для объяснений. Что фиксация только с предварительным согласием. Что крики и давление недопустимы. — Рэтчет перечислял твёрдо. — И что при нарушении этих условий я лично приеду разбираться. — Ты не можешь писать угрозы в медкарте, — заметил Джаз. — Посмотрим, — мрачно ответил медик. Оптимус задумчиво посмотрел на Сэма. — Ты сказал, что следы от проколов остались. Их всё ещё видно? — Нет, зажили. — Сэм посмотрел на руки. — Но я помню, где каждый был. Вот здесь. И здесь. И... Он замолчал. — Иногда, когда очень нервничаю, я ловлю себя на том, что трогаю эти места. Они давно зажили, но я всё равно помню. — Фантомная боль памяти, — тихо сказал Рэтчет. — Тело помнит травму, даже когда физических следов нет. — Как у вас после боёв? — спросил Сэм. — Именно, — кивнул медик. — У многих мехов есть места, которые болят при стрессе, хотя повреждения давно исправлены. Тело хранит память о травме. Сэм глубоко вдохнул. — Знаете, что самое странное? Шрам от операции меня не беспокоит. Вот он. — Он показал на живот. — Маленький, аккуратный. Иногда забываю, что он есть. — Потому что шрам — это просто след процедуры, — объяснил Оптимус. — А следы от игл — напоминание о боли, страхе, беспомощности. — Да, — согласился Сэм. — Именно. Би тихо заиграл успокаивающую мелодию. Рэтчет поднялся, направился к терминалу. — Я свяжусь с той больницей. Запрошу полный отчёт об операции. — Зачем? Это было пять лет назад... — Потому что хочу знать имена, — просто ответил Рэтчет. — Хочу знать, кто именно позволил себе кричать на тринадцатилетнего ребёнка. Кто делал пятнадцать проколов вместо того, чтобы вызвать помощь. — Рэтчет, ты не можешь... — Я могу запросить медицинские записи пациента, — прервал медик. — Это моё право как твой текущий лечащий врач. — Ты мой лечащий врач? — С этого момента — да. — Рэтчет повернулся к нему. — Если ты согласен, конечно. Я понимаю, что после твоего опыта доверие к медикам... — Я согласен, — быстро сказал Сэм. — Ты... ты другой. Ты слушаешь. Не заставляешь. — И никогда не заставлю, — пообещал Рэтчет. — Это клятва. Оптимус подошёл к Сэму, протянул руку ладонью вверх. — Сэм, я знаю, что мы не можем стереть прошлое. Не можем убрать шрамы — физические или ментальные. Но обещаю: пока ты под нашей защитой, никто не причинит тебе вреда в медицинских целях или любых других. Сэм положил свою маленькую ладонь на огромный палец Прайма. — Спасибо. — Не благодари, — мягко ответил Оптимус. — Это наш долг. И наше желание. Через неделю Рэтчет получил медицинские записи. Прочитал отчёт об операции. Лицевые пластины потемнели от гнева. — Оптимус. — Да? — В отчёте указано "стандартная процедура, без осложнений". — Рэтчет швырнул датапад на стол. — Ни слова о множественных попытках венепункции. Ни слова о дистрессе пациента. — Они скрыли, — констатировал Прайм. — Они солгали. В официальном медицинском документе. Оптимус посмотрел в сторону, где Сэм помогал Би с какой-то настройкой, смеялся над шуткой скаута. — Мы не можем изменить прошлое, — тихо сказал он. — Но можем убедиться, что это не повторится. — Я уже отправил официальную жалобу в медицинский совет штата, — сообщил Рэтчет. — С копией в три надзорных организации. Подписано моим человеческим псевдонимом — доктор Р. Хатчет, консультант по медицинской травме. Оптимус усмехнулся. — Ты создал человеческое альтер-эго? — Вынужденная мера. Люди лучше слушают, когда думают, что разговаривают с себе подобными. — Рэтчет пожал плечами. — Плюс я получил онлайн-сертификацию по человеческой медицине. Оказалось несложно, когда знаешь основы биомеханики. — Ты получил сертификацию? — Разумеется. Как ещё я могу быть официальным лечащим врачом Сэма? Оптимус покачал головой, но улыбался. — Иногда ты меня удивляешь. — Кто-то должен защищать этого спарклинга от некомпетентности его собственного вида, — проворчал Рэтчет, но взгляд его, направленный на Сэма, был тёплым. А Сэм, не зная об этих манёврах, просто смеялся вместе с Би. Шрамы всё ещё болели иногда. Память о связанных руках и множественных уколах всё ещё вызывала панику. Но теперь у него была защита. Металлическая, огромная, инопланетная. Но настоящая. И это... это было лучше любого лекарства.