Конь кофейный

      3.       Тонкой струйкой от кадила шел белый благоуханный дым.       Ваня вдохнул поглубже – грудь наполнилась запахами курящегося ладана, воска от сотен горящих свечей и тонкого, едва уловимого аромата белых лилий. Но сегодня к повседневному запаху храма примешивался дух десятков людских тел, яиц и куличей, принесенных для освящения.       Руки еще не отогрелись после крестного хода. Ваня украдкой подул на пальцы, растер ладони между собой.       В праздники в Казанском соборе было не протолкнуться. Пение канона и шепотки прихожан сливались в один общий монотонный гул – словно река, бегущая по камням, или ветер, гуляющий в верхушках деревьев.       Как и все стоящие под сводами храма, Ваня не спал всю ночь – но не чувствовал усталости. Казалось, что не только все тело, но и сердце, и душа наполнились светом и безусловной любовью. К людям, к миру, к Богу и Его Сыну.       Когда они еще совершали крестный ход, Ваня смотрел в низкое, затянутое облаками небо и вспоминал, как он уверовал.       История, на самом деле, была нелепейшая. Ваня как-то поведал ее Жоржику. Тот выслушал внимательно, а потом припечатал:       – Перед смертью многие Бога видят. Это от страха, Ваня.       Что ж, может быть, и так, думал Ваня, всматриваясь в лица прихожан. Только что же Богу в грязном трактире верующим являться? Люди чаще всего Бога перед смертью видят, потому что душа напрягается. Становится возможным посмотреть за пределы себя.       Вот Ваня посмотрел – и увидел.       Шел он тогда с гостей. Небо было низкое и серое, как сегодняшней ночью, фонари не горели, а он был навеселе – чего таить. Вот и не заметил, что колодец люком не закрыт.       То, что он провалился, не сломав себе ничего, – само по себе было чудом. Поднялся на ноги – по колено в ледяной воде. До нижней, вбитой в стену железной скобы было никак не дотянуться.       До того стало обидно – до слез.       И тут в круглом, как око, люке над его головой вдруг прояснилось небо – и выглянула луна. С сердца камень упал. И не страшно стало, а радостно. Так всю ночь до рассвета, задрав голову, и простоял.       Вот в ту длинную ночь Ваня всем собой, до конца понял: что Бог есть.       А утром его вытащили водопроводчики.       Литургия закончилась. Прихожане – даже не споря и не толкаясь, как было бы в обычный день – выстроились в стройную очередь на освящение куличей и яиц.       Когда Ваня направился к выходу, он заметил, что в самом начале очереди, отделенная от остальных тремя офицерами, стояла семья генерал-губернатора. Глаза великой княгини влажно блестели в дрожащем свете свечей. Дмитрий из последних сил старался подавить зевок. Мария прижимала к груди плетеную корзинку с яйцами.       Самого генерал-губернатора с ними не было. За те два с половиной месяца, что Ваня ходил на заутреню в Казанский собор, он ни разу его не видел. Хотя великая княгиня с приемными детьми была на каждой воскресной службе. Всегда в сопровождении охраны, на бронированной машине, что подъезжала к самому входу в собор – хотя никакому другому автомобилю такое не позволялось.       Жоржик, узнав, что бомбы, которые делала Эрна, никак не возьмут бронированные машины, на которых ездит генерал-губернатор и его родные, как-то предложил подорвать саму резиденцию. Сказал, что так риска меньше. Ваня согласился, что так риска, конечно, меньше. Но был не согласен убивать детей.       В итоге Жоржик отложил эту мысль. Пока.       Выйдя из собора, Ваня повернулся к нему лицом, осенил себя крестом и направился в сторону Тверской.       Воздух был свежим и пустым. Начало четвертого утра – смысла ехать до дома не было. Вот все удивятся, что он сегодня самый первый в «Коня» придет.       Редкие прохожие тянулись: кто домой, кто к оставленным машинам, кто спешил к метро в надежде застать последний поезд. Но все при этом улыбались друг другу, поздравляя со Светлым праздником.       Все же не мечом, а любовью спасется мир. Любовью он и устроится.       Уже апрель – в городе совсем не осталось снега, разве что где-нибудь в парковых оврагах. Но ночью воздух все еще был по-зимнему стылым. Подходя к дворцу генерал-губернатора, Ваня жалел об оставленных дома в прихожей перчатках.       Швейцар в драповом пальто поверх шитой золотом ливреи, переминавшийся с ноги на ногу у парадного входа во дворец, тоже явно погоды не жаловал.       – Христос воскресе, Игорь Палыч! – окликнул его Ваня.       Швейцар вздрогнул, вытянулся по струнке, но, признав Ваню, расслабился и широко улыбнулся:       – Воистину воскресе! – подойдя ближе, добавил: – Наших там не видели?       – Видел, – пожилой и прямодушный Игорь Палыч Ване нравился. – Когда уходил, как раз еду святили.       – Хорошо, хорошо, – снова начал притоптывать швейцар. – Значит, скоро дома будут. А то Сергей Александрович извелся весь.       Распрощавшись с Игорем Палычем и приглашая его после смены зайти за кофе, Ваня пошел дальше. Обошел забор и свернул налево, во двор, чтобы войти в кафе с заднего хода.       Долго искал по карманам ключи, начиная беспокоиться, что забыл их дома вместе с перчатками. Выудил все-таки из внутреннего кармашка куртки. Еще немного провозился, стараясь окоченевшими пальцами попасть в замок.       В подсобке после улицы было жарко и душно. Под густым, тяжелым запахом кофе чудился слабый, сладковатый аромат нитроглицерина. Хотя Ваня знал, что Эрна тщательно прячет собранные бомбы и учуять их невозможно.       Еще нет четырех. Сняв ботинки и куртку, он решает поспать на лежанке, что устроил себе в подсобке Федор. Приходивший во второй половине дня Генрих почти всегда заставал Федора спящим и долго еще ворчал себе под нос о том, что зря они его держат. И в этом весь Генрих – с его социализмом и «от каждого по способностям, каждому по труду».       Ваня улыбается, думая о товарищах. Их всех здесь собрало дело. Они собирались убить человека. Генрих убежден, что так нужно для победы социализма. Федор мстит за убитую жену. Эрна говорит, что ей стыдно жить.       Жорж… Жоржик не знает любви – и оттого убивает.       В голове звучат слова Игоря Палыча: «Сергей Александрович извелся весь».       Представил себе как генерал-губернатор в его большом кабинете за семью замками – мерно мерит шагами кабинет, волнуясь о жене и детях.       Ване стало его даже жаль.       Согревшееся тело расслаблялось на лежанке, которая даже в отсутствие Федора верно хранила запах папирос и резкого средства после бритья. Мысли вяло перетекли от генерал-губернатора к другому Сергею Александровичу. Тому, что звал его официально – «Иван» – и всегда интересовался тем, что у него нового. Не просто из вежливости, а потому что действительно интересно.       Ване нравился Сергей Александрович. У него всегда идеальные стрелки на брюках и уставшие серые глаза. Но что еще интереснее – он нравился Жоржу.       Сначала это было не так заметно. Но в последнее время Жоржик всегда сам подавал Сергею Александровичу его раф – а больше ни для кого он не покидал своего места за стойкой. Даже ради Елены.       Принести кому-то кофе.       Пять шагов от стола до стойки и столько же обратно. Ничего особенного если делать так для каждого, кто приходит в кафе. Но что это значит, когда поступаешь так для кого-то одного?       Но ведь Жорж никого не любит. Даже себя.       А может, Ваня не прав.       Он проваливался в сон, как в колодец – и где-то наверху светила луна, и с ней Бог.       Сегодня воскресенье и Сергей Александрович не придет.       Когда он проснется, Ваня обязательно напишет ему и поздравит с Пасхой.