Конь кофейный

      4.       В свободные часы, когда Генрих заступал на смену в «Коне», а на вторую половину дня не было назначено встреч, Жорж уходил в Румянцевскую библиотеку. В тихом зале косые солнечные лучи расчерчивали столы, за которыми сидели сосредоточенные студенты и бородатые старички. Жорж резко отличался от них своим бритым лицом и строгими костюмами.       Не было большого смысла приходить сюда, когда почти любой текст можно найти в интернете. Но было что-то величественное в том, чтобы читать в тихом зале с бумаги.       Жорж внимательно общался с древними. У них не было совести, они не искали правды. Они попросту жили. Как трава растет, как птицы поют. Может быть, в этой святой простоте – ключ к приятию мира.       Эвмей говорит, жалуясь на женихов, которые бесчинствуют в доме Одиссея, не боясь наказания:       «Дел беззаконных, однако, блаженные боги не любят:       Правда одна и благие поступки людей им угодны».       – Благие поступки людей им угодны, – произносит вслух Жорж.       То, чем занимается он и его боевая ячейка, – тоже благой поступок. И он, если не угоден тому Богу, в которого верит Ваня, то какому-нибудь другому богу точно придется по вкусу.       На его наручных часах пять часов пятнадцать минут.       Вчера в это самое время Жорж встречался с Андреем Петровичем. Тот специально приехал из Петербурга – словно нельзя было позвонить или написать по защищенному каналу связи. Но Андрей Петрович был из революционеров старой закалки, на взгляд Жоржа, слишком старой, чтобы все еще быть эффективной.       Сидели они в «Эрмитаже». Андрей Петрович долго собирался с духом, вздыхал, жевал сухие губы.       – Вы знаете, Жорж, – наконец начал он, выдавливая из потертого блистера «Табекс», – в комитете поднят вопрос о временном прекращении террора.       Жорж смотрит на его нездорово желтоватое лицо, на его пегую, неухоженную бородку клином – и молчит.       – Вы не слушаете меня, – Андрей Петрович заламывает свои сухие желтые руки. – А вопрос очень важный. Как совместить террор и парламентскую работу? Ну, что вы думаете об этом?       – Что думаю? – Жорж смотрит куда-то мимо него. – Ничего.       – Вы подумайте, – прокопченные табаком ногти отбивают дробь по столу. – Вас, может быть, придется распустить.       – Что? – Жорж впивается взглядом в старика.       – То есть не распустить, а как бы это сказать? – он снова жует губы. – Жорж, мы понимаем. Мы ценим… И потом, ведь это только предположение.       Жорж не может дальше смотреть в его лицо, в его выцветшие глаза – и поэтому опускает взгляд на черный галстук, на старомодный пиджак с засаленными рукавами.       – Вот что, Андрей Петрович. – Он поднялся из-за стола. – Вы решайте там, как хотите. Это ваше право. Но как бы вы ни решили, генерал-губернатор будет убит.       Ища то ли подтверждение, то ли опровержение своим словам, своим мыслям, своим желаниям, Жорж цепким взглядом окидывал строчки поэмы, листая то вперед, то назад страницы тома более чем столетней давности.       Мимо его стола тенью проскользнула библиотекарша с высокой прической и длинной, до пола, юбкой. Она сама, казалось, пришла из начала двадцатого века – да так и не нашла дороги назад. Генерал-губернатор тоже словно был порождением прошедшего века.       Сегодня утром Жорж снова видел его в новостях. Высокий, благообразный, еще не старик – в очках, с подстриженными усами. Глядя на его спокойное лицо, никто не скажет, что на его совести тысячи жертв. Может, и не от его решений, но от его бездействия – точно.       Как-то Сергей – думать о нем в тихом, залитом солнцем зале библиотеки казалось самым естественным делом на свете – пытался оправдать генерал-губернатора за то, что произошло в день коронации нынешнего императора. То сплетая, то расплетая пальцы, не поднимая взгляд на Жоржа, он говорил, что в том, что произошло, не было ничьей конкретной вины. Была общая неорганизованность, была несогласованность действий, было нежелание уступать. Но не было злого умысла.       Тогда Жорж смотрел на Сергея – на его неспокойные пальцы, на нервно дергающийся кадык – и думал, что он чем-то похож на Ваню. Что он тоже любит мир и людей. В нем, наверное, даже больше этой безусловной любви, чем в Ване, – раз у него находятся слова поддержки для такого человека, как генерал-губернатор.       Чуть не плача от злости, Жоржу хотелось взять руки Сергея в свои и сказать, что ему жаль. Жаль, что такому жизнерадостному и светлому человеку приходится подбирать слова, чтобы оправдать это чудовище. Жаль, что генерал-губернатор все еще жив. Хотелось заглянуть ему в глаза и торжественно пообещать, что он обязательно исправит это недоразумение еще до наступления лета.       На литографии картины Пеллера прекрасная Калипсо на морском берегу прощалась с Одиссеем. Палец в тонкой перчатке провел от пышной кроны дерева вниз по стволу.       Калипсо – та, что скрывает.       Жорж тоже был тем, кто скрывает. Поэтому ничего не сказал.       Сергей был чиновником в канцелярии генерал-губернатора. Когда Жорж об этом узнал, он решил, что это не иначе как знак свыше: несмотря на все неудобства и проблемы, прикрытие под видом кофейни – верное решение. Открытый и прямодушный Сергей с удовольствием говорил с внимательным хозяином кафе о себе, о работе, о городе, о коллегах.       И сам того не желая, Жорж втянулся в это общение сильнее, чем намеревался. Эти несколько десятков минут разговора – пока готовился медовый раф и пока Сергей, не торопясь, его пил – теперь задавали тон шести из семи дней в его неделе.       Эрна как-то сказала, что Сергей с ним флиртует. Но Эрна… что Эрна вообще может понимать в чувствах других, когда сама не замечает, как на нее смотрит Генрих?       Ему интересен Сергей – и интересно с ним говорить.       Ему нравится Елена – и он не сказал ей ни слова, кроме пары дежурных фраз.       Ему безразлична Эрна – и ее слова текут мимо него, как вода, что огибает камень.       Но вода же камень и точит.       И хоть он рассмеялся Эрне в лицо, когда она сказала, что он не видит, что с ним флиртуют, мысль маленькой занозой засела в мозгу. Заставляя взвешивать каждое слово Сергея, каждый взгляд, каждую улыбку. Жорж слушал и смотрел – но не слышал и не видел ничего, что прямо и без оговорок сказало и показало бы, что Сергею он не безразличен. Что он заинтересован в чем-то, кроме бесед за чашкой кофе.       С другой стороны, сам Жорж ни словом, ни взглядом не показывал, что грезит Еленой, что думает о ней, что желает и любит ее. Может, и в Сергее есть что-то от Калипсо – и он скрывает от всего мира свою тайну, своего Одиссея.       Едва слышно со стороны Кремля доносилось «Боже, царя храни», что вызванивали на колокольне Спасской башни. Часы на запястье также подтвердили: уже шесть вечера. У него еще два часа до закрытия кафе – и на удивление никаких планов на вечер.       Пролистнув с осторожностью несколько десятков страниц, Жорж продолжил с того места, где до этого читал. Гомер снова говорил с ним с пожелтевших страниц словами Эвмея:       «Мыла она, невдали корабля их, белье; тут один с ней       Тайно в любви сочетался – любовь же всегда в заблужденье       Женщин, и самых невинных своим поведением, вводит».       – Любовь же всегда в заблужденье вводит, – он опять вслух произносит слова «Одиссеи».       Пусть вводит.       Жорж ничего против этого не имел.