Конь кофейный

      6.       Им не повезло уже дважды.       В баре, в котором сидел Жорж, только начинал собираться народ. Но он не видел людей, не слышал тихой музыки, даже не чувствовал вкуса того, что пил. Полностью погруженный в свою голову, в свои мрачные мысли.       Две попытки покушения – и два провала.       В первый раз вина была целиком на Генрихе, хоть Жорж и убедил того, что верит ему. Верит, что Генрих просто ненадолго отвлекся и пропустил нужную машину, а не струсил.       В тот раз Жорж быстро пришел в себя и принялся за новый план.       От Сергея он знал, что два раза в неделю генерал-губернатор от трех до пяти ездит в свою канцелярию – в свой дом на Тверской. Жорж помнил, как это его возмутило: Сергей работал в канцелярии с понедельника по пятницу и, видимо, еще иногда по субботам, а этот появлялся там аж дважды в неделю на пару часов.       Они давно уже отследили его выезды и знали, что генерал-губернатор ездил в разные дни разными путями. Потратив еще неделю на то, чтобы убедиться, что маршруты остались прежними, Жорж уже знал, как занять все дороги. Ваня будет ждать на Тверской, в Столешниковом переулке – Федор. Генрих – в резерве. Жорж не мог допустить, что тот «отвлечется» еще раз.       Бомбы, как всегда, были на Эрне. Она подготовила их в подсобке после закрытия кафе. Там, под полом, тщательно упакованные, лежали готовые оболочки и динамит. В тот вечер Жорж остался вместе с Эрной – смотрел, как она высушивала на горелке ртуть, как запаивала стеклянные трубки, как вставляла запал. Работала она хорошо, спокойно, профессионально. Жорж не боялся случайного взрыва – иначе не позволил бы ей работать прямо в кафе.       Кто-то опустился на высокий стул рядом с ним. Краем глаза Жорж заметил, что это был не тот человек, которого он ждал. Немного подумав, он положил шляпу на стул слева от себя, чтобы и его не заняли. Экран телефона показывал, что ждать ему еще минут пятнадцать. Сам он пришел намного раньше, чем требовалось – измотанный сегодняшним и вчерашним днем.       Вчера. Все должно было решиться вчера.       В два часа Жорж все еще стоял за стойкой в кафе, потому что Генриху предстояло более важное дело. Обеденный поток посетителей почти схлынул. А в подсобке, разложенные прямо на полу и тщательно завернутые в упаковочную бумагу, ждали снаряды.       В тот самый момент, когда Жорж обсуждал с пожилой дамой, какая сегодня жара, Федор занимал свое место в Столешниковом переулке, Ваня – на Тверской, а Генрих – в дальних переулках.       Неотрывно глядя в окно, Жорж привычно потчевал посетителей дежурной улыбкой и кофе. Было душно, хотя кондиционер надрывался изо всех сил.       Из динамиков телевизора донеслось:       Nothing's gonna change my mind       I won't listen to anyone's last words       There's nothing left for you to say       Soon you'll be dead anyway       Несмотря на паспорт подданного Великобритании, Жорж ни слова не знал по-английски, но песня показалась ему подходящей.       Ждал он недолго – песня еще не закончилась, а Эрна не доварила эспрессо для последнего заказа, когда в монотонный шум улицы ворвался тяжелый, странный и неожиданно полный звук. Будто кто-то грозно ударил чугунным молотом по чугунной плите. И сейчас же жалобно задребезжали разбитые стекла. Потом все умолкло.       Едва взглянув на присевшую и прикрывшую руками голову посетительницу, Жорж обогнул стойку и бросился к выходу.       На улице люди шумной, нестройной толпой бежали в Столешников переулок. Какой-то мальчишка с рюкзаком больше себя самого что-то громко кричал. Какая-то женщина с чемоданом грозила кулаком и ругалась. Из ворот выбегали дворники. Мчались полицейские. Где-то кто-то сказал: генерал-губернатор убит.       С трудом Жорж пробивался через роящуюся в переулке толпу. Пахло потом от десятка тел и густым дымом. Под подошвами хрустели осколки стекол, выбитых взрывной волной из окон первого этажа.       Перед ним, размахивая костлявыми руками и что-то быстро и горячо говоря, стоял высокий парень в синей рубахе. Нужно было его оттолкнуть, чтобы наконец увидеть машину, но вдруг, где-то справа, в другом переулке, отрывисто-сухо затрещали выстрелы. Жорж знал: это стреляет Федор. Хотел кинуться на зов выстрелов, но толпа сжала его, сдавила в мягких, но крепких объятиях.       Выстрелы затрещали снова – уже дальше, отрывистее и глуше. Опять все умолкло. И в этой, такой странной для центра Москвы тишине громом прозвучали слова:       – Генерал-губернатор-то жив…       Уже поздно вечером, когда Жорж вернулся на съемную квартиру и наконец взглянул в свой телефон, он с удивлением увидел несколько сообщений от Сергея. Жорж знал, что Ваня с ним переписывался и отправлял открытки на церковные праздники. Но ему Сергей никогда раньше не писал.       Из десятка отрывистых, отправленных друг за другом сообщений он понял только одно: Сергей беспокоился о кафе, о работниках – но больше всего о самом Жорже.       Против воли в груди от вида этих сообщений разливалось тепло.       Сидя в темноте на разобранном диване, он перечитал их трижды, прежде чем написать ответ. И еще дважды – после того, как в итоге предложил сходить куда-нибудь, пропустить по стаканчику.       Кафе они сегодня не открывали. От Федора не было вестей ни по одному из каналов связи, но и нигде в СМИ не было новости о том, что его схватили. Генрих слал ему бесконечные сообщения о том, что же делать, – словно Жорж должен был решить за него все, даже когда тому дышать. Непрочитанным висело сообщение от Эрны с просьбой увидеться.       Все, чего ему хотелось, – это хоть на пару часов забыть о том, что генерал-губернатор все еще жив.       Жорж осознал, что в очередной раз смотрит на дверь, и заставил себя отвернуться.       Сергей опаздывал. Несильно. Но пришедшему за час до назначенного времени Жоржу казалось иначе. Пальцы отбили нервную дробь по стойке. Лежащий рядом телефон молчал. Ни новых сообщений, ни звонков. Может, стоит написать? Или лучше позвонить? Но ему отчаянно не хотелось показывать, насколько сильно он ждал этой встречи.       – Я как вошел – сразу вас узнал, – голос звучал сбивчиво, так словно его обладатель только что быстро бежал. – Прошу прощенья за свое опоздание.       – Если бы я знал, – Жорж переложил шляпу на стойку, – что вы сюда бежать будете, я бы предложил другой бар. Поближе к вам.       Сергей опустился на высокий стул рядом, поправил волосы, выбившиеся из хвоста. Улыбнулся – но как-то устало, только краешком губ. Он был без галстука, ворот рубашки расстегнут, и Жорж вдруг заметил родинку у него на шее. Раньше не замечал.       Вот Сергей только пришел – но сразу стало странно спокойно. Будто не было долгих минут тревоги и ожиданья, будто не Жорж жил местью, холодно готовил убийство. Так радостно и спокойно бывает в летние вечера, когда звезды зажглись и в саду аромат цветов – теплый и пряный.       К ним подошел бармен. Жорж повторил свой напиток. Сергей долго рассматривал подсвеченное разноцветными лампами коктейльное меню. Бармен успел обслужить пару других посетителей к тому моменту, когда Сергей решил взять просто сладкий белый вермут.       Первые минуты молчали.       Это было странно: они никогда не молчали в кафе. Всегда находилась тема: погода, город, новости, какая-нибудь смешная мелочь вроде голубей, которые на Тверской обнаглели настолько, что садятся чуть ли не на головы. Но здесь, в полутьме бара, слова вдруг кончились.       Жорж крутил стакан в пальцах и думал о том, что пистолет под пиджаком давит на ребро. За последние дни он словно перестал ощущать эту тяжесть, но сейчас она почему-то мешала. Он же хотел отвлечься от всего этого, но каждая мелочь напоминала ему о том, что его план провалился, что он проиграл. Что генерал-губернатор жив и празднует победу.       Сидящего рядом Сергея тоже что-то явно беспокоило. Он активно болтал оливкой на шпажке в своем бокале, потом все-таки вынул ее и отправил в рот – и следом залпом, словно водку, выпил свой вермут и сделал знак бармену повторить.       Жорж поймал себя на том, что хочет спросить: где Сергей был, что его так взволновало, почему у него красные глаза. И не спросил. Потому что сам не захотел бы отвечать на такие вопросы.       В итоге первым заговорил Сергей.       – Я сегодня весь день думал… – он осекся, потер переносицу указательным пальцем. – Нет, не так. Я вообще много думал в последнее время. И знаете, что я понял?       – Что же? – Жорж повернулся к нему.       В полумраке профиль Сергея казался вылепленным из тени и света: длинные волосы, крупный нос, чуть выдвинутая вперед нижняя челюсть, шея с четко очерченным кадыком.       – Мы с вами ничего друг о друге не знаем. – Сергей криво усмехнулся. – Я не знаю, откуда вы, какая у вас фамилия, почему вы варите кофе, а не занимаетесь чем-то другим. А вы не знаете, где я живу, кто моя семья, чем я занимаюсь на самом деле. Мы – два человека, которые встречаются почти каждое утро в кафе. И все.       – Этого мало?       Сергей пододвинул к себе вновь наполненный бокал, покрутил тонкую ножку между указательным и средним пальцем.       – Разве я знаю вас? Разве вы знаете меня? – он поднял взгляд от своего напитка и посмотрел Жоржу прямо в глаза. – И не надо… Ничего не надо нам знать.       – Сергей…       – Ведь нам и так хорошо? – голос его стал почти умоляющим. – Не правда ли, хорошо?       Потрясенный Жорж молчал.       В груди у него что-то сжалось. Тянуще. Тоскливо. Он смотрел на Сергея и думал: ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, что я сделал вчера. Ты не знаешь, что у меня под пиджаком. Ты не знаешь, что я хочу убить человека, на которого ты работаешь.       И поверх всего этого – остро и стыдно: ты не знаешь, что я пришел сюда не только потому, что хотел тебя увидеть. Я пришел, чтобы забыться. Чтобы почувствовать себя нормальным. Ты – мой способ забыться, моя иллюзия обычной жизни.       – Хорошо, – все же ответил он и сам удивился, как глухо это прозвучало.       Сергей выдохнул – словно Жорж только что дал ему разрешение на что-то. Он снова в один глоток осушил свой бокал. Вторая пустая шпажка опустилась рядом с первой.       – Сегодня утром умер человек, – сказал он едва слышно. – Водитель. Его звали Виктор. Ему было сорок два, у него осталась жена и двое детей. Младшей четырнадцать, старший в этом году окончил школу.       Жорж замер.       Сердце с силой ударилось о ребра. Он схватился за стакан, чтобы хоть чем-то занять руки. А Сергей продолжал – тихо, монотонно, как повторяют то, что выучили наизусть, так и не поняв смысла:       – Второй, что был в той же машине… – он вертел в пальцах одну из шпажек. – Чудо, что его сильно не задело.       – Вы… – Жорж нервно облизал сухие губы. – Вы о генерал-губернаторе?       – Да? Нет? – щелкнула переломившаяся надвое шпажка. – Господи! Да ведь он даже не похож на меня. Совсем.       В баре играла музыка, кто-то смеялся за дальним столиком. Но все звуки вдруг стали далекими, неразличимыми за шумом крови в ушах. Пальцы, сжимающие стакан, побелели. Пистолет каленым железом прижимался к боку.       – Усы, очки, он даже старше на пятнадцать лет, – продолжал Сергей, и голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. – Но все думают, что губернатор выглядит именно так. Потому что именно его показывают по телевизору. Именно он сидит на заседаниях и ездит на приемы. А я…       Он замолчал. Спрятал лицо в ладонях – Жорж заметил, как дрожат его пальцы.       – С первого дня на этой должности я посылаю вместо себя другого человека. Потому что никто, – он посмотрел на Жоржа сквозь пальцы, – никто не знает, как выгляжу я. До назначения я никак не засветился в медиа. Родственник императора – и ни одной фотографии в сети. Я думал, это смешно. Думал, это удобно. А вчера Виктор и Михаил сели в мою машину, и…       Он не договорил. Отнял руки от лица. Вытащил из третьего бокала шпажку и прямо с оливкой положил на стойку. Та покатилась, оставив влажный след.       Жорж смотрел на него и никак не мог сложить в голове две картинки.       Лицо из новостей – бледное, с усами, с холодными глазами за стеклами очков. И это лицо – живое, с красными веками, с крупным носом и родинкой на шее.       Эти двое – один человек.       Генерал-губернатор.       Рядом с ним сидел генерал-губернатор. Допивал третий бокал вермута. Говорил о том, что у него сегодня умер водитель. Внутри Жоржа что-то рухнуло – беззвучно, как рассыпается карточный домик.       – Я не хотел этой должности, – Сергей смотрел куда-то на бутылки за спиной бармена. – Император назначил. Я не мог отказать. Представьте, какого это – быть в семье, где отказ не предусмотрен. Я пытался. Я говорил, что не справлюсь. Что я не управленец. Что меня никто не будет слушать. Надо мной посмеялись и сказали: «Сережа, ты себя недооцениваешь».       Он горько усмехнулся.       – За спиной у меня шепчутся, что я не на своем месте. Что все провалы – из-за меня. Давка на коронации? Я говорил им, что так будет. – Ногти правой руки впились в левую. – Но были местные, кто организовывал прошлую коронацию, и были люди из столицы. Ни те, ни другие не слушали меня и мешали друг другу. А я теперь – «губернатор, из-за которого погибли люди».       Он замолчал. Жорж слышал его дыхание – неровное, сбитое. И вспомнил, как Сергей уже говорил с ним про коронацию. Говорил, что в давке не было ничьей конкретной вины. Жорж тогда злился на него – за наивность, за желание оправдать чудовище.       А он оправдывал себя.       – Я – человек не на своем месте, Жорж. – на его левой руке алели четыре глубокие лунки от ногтей. – Я женат. На хорошей женщине. Я люблю ее… как друга. Потому что я… мне никогда не нравились женщины. Так, как положено. И вся моя жизнь – это роли. Роль мужа. Роль отца. Роль губернатора.       Он повернулся к Жоржу. Посмотрел ему в лицо – и в глазах его не было ни вызова, ни страха. Только усталость.       – Единственное, что у меня было своего за последние месяцы – вы. – Жорж не дышал. – Пара десятков минут каждое утро. Когда я мог просто прийти в кафе, смотреть на вас и не быть никем. Просто человеком, который пришел за кофе.       Жорж смотрел на Сергея.       На генерал-губернатора.       На человека, которого он мечтал убить.       И не понимал, что чувствует. Не мог найти в себе ни ненависти, ни злобы. Только пустоту. И еще что-то. Что-то, похожее на тошноту.       «Единственное, что у меня было своего».       А Жорж использовал его.       Слушал его, чтобы получить полезную информацию. Говорил с ним, чтобы узнать про расписание генерал-губернатора. Смеялся над шутками, чтобы втереться в доверие.       Ждал каждое утро звона колокольчика, чтобы…       Чтобы что?       Для чего все это было на самом деле? Точно ли все, что он делал, было потому, что «Сергей полезен для дела»?       Было ли в этом что-то свое – не только для Сергея?       Что-то, что он, Жорж, делал, потому что ему нравилось, как Сергей улыбается?       Нет.       Все это была игра. Охота. Сергей был дичью, а Жорж – охотником. Есть только цель – и все средства хороши.       «Охотник?       Ты не охотник. Ты – тот, кто использовал единственное светлое, что было у этого человека. Крал чужое тепло, притворяясь, что даешь свое.       Если ты действительно охотник – хватит сидеть в засаде. Доставай свой пистолет и стреляй! Вот он – тот, кого ты желал убить. Сидит перед тобой и изливает душу.       Неужели тебя так легко сбить со следа, охотник? Пара фраз, давящих на жалость, – и ты поплыл?       И ты еще осуждал Генриха за то, что тот не бросил бомбу?»       – Жорж? – голос Сергея прозвучал испуганно. – Вы молчите. Я сказал что-то не то? Я напугал вас?       Жорж открыл рот. Закрыл. Потом покачал головой.       – Нет, – сказал он. Голос был чужим, глухим. – Не напугали.       Он хотел сказать: я тот, кто спланировал то покушение. Хотел сказать: я тот, кто убил вашего водителя. Хотел сказать: я тот, кто сидит сейчас с пистолетом и не знает, почему еще не выстрелил.       Вместо этого он сказал:       – Уже поздно. Я вас провожу.       Сергей моргнул. Потом – медленно, недоверчиво – кивнул.       Они шли по ночной Москве. Город дышал остывающим асфальтом и приближающейся грозой. Фонари рисовали на тротуаре желтые круги. Жорж смотрел себе под ноги, чтобы не встречаться взглядом с Сергеем. Чтобы не видеть его лица. Чтобы не думать.       Пистолет, казалось, вплавился в его бок.       Вот переулок. Темный. Никого рядом.       Давай же!       Он замедлился. Теперь Сергей шел чуть впереди. Жорж – на полшага сзади, глядя на его затылок, на собранные в хвост волосы, на тонкую шею. Сергей, уходя дальше вперед, что-то говорил – кажется, о том, как в детстве гулял по этим улицам с отцом. Жорж слышал, но не слушал.       Ему показалось, что в темнота переулка сгустилась в большую фигуру. Вот она чиркает зажигалкой раз, другой – выбивая лишь мелкие искры. Жорж почти слышал, как кто-то матерится низким хриплым голосом. Вот наконец зажегшийся маленький огонек выхватил из тьмы резкие черты Федора. Тот прикурил, глубоко затянулся, выдохнул дым через ноздри. А в следующее мгновение посмотрел прямо в глаза Жоржа.       Давай же!       Но Сергей уже ушел вперед, и все, что оставалось Жоржу, – это догнать его. На перекрестке он за руку удержал засмотревшегося куда-то Сергея, чтобы тот не угодил под колеса летевшей с выключенными фарами машины.       Кто-то в его голове голосом Эрны сказал ему: «Дурак, зачем ты его остановил?»       Сердце бешено колотилось – слишком большое для грудной клетки. Сергей нервно рассмеялся, отпустил комментарий о том, куда только смотрят постовые, потом, посмотрев на Жоржа, поблагодарил его и улыбнулся. Светло и открыто – так, как улыбался ему по утрам в кафе.       Комок в горле мешал дышать, но он невольно улыбнулся в ответ.       Жорж так и не отпустил ладонь Сергея.       Было на удивление мало прохожих. Ноги сами несли его вперед – мимо переулка, мимо следующего, мимо всех. Рука у Сергея была большой, сухой и теплой. Жорж держался за нее словно за спасательный круг.       Где-то вдали глухо рокотал гром.       Он сказал: «Единственное, что у меня было своего – это вы». Он сказал это Жоржу.       «Ты был его единственным. Ты использовал его. Ты врал ему каждое утро. Ты улыбался ему, думая о том, как убьешь человека, на которого он работает.       Только он и есть этот человек.       Ты хотел убить его.       А теперь не можешь»       Они вышли к Тверской. Резиденция губернатора выросла перед ними – громада с темными окнами, с одиноким фонарем у боковой калитки. Той самой, которую Жорж видел каждое утро, идя в кафе. Чугунное литье, вензеля, тяжелый замок, почему-то висящий просто на одном из прутьев.       Жорж остановился. Он не заметил, как они дошли. Он вообще мало что замечал последние полчаса. Сергей повернулся к нему. Они все еще держались за руки. В свете фонаря его лицо казалось совсем молодым и очень усталым.       – Спасибо, – сказал он, отпуская руку Жоржа. – За то, что проводили. За то, что слушали. Я… я не должен был все это на вас вываливать. Просто…       Он замолчал. Посмотрел на Жоржа – долго, внимательно, словно пытался запомнить каждую черточку.       А потом – быстро, неловко, словно боясь передумать – он подался вперед и коснулся губами губ Жоржа.       Жорж не ответил. Но и не отстранился.       Просто стоял, чувствуя, как чужие губы – теплые, сухие, дрожащие – прижимаются к его собственным. В голове было пусто. В груди – тоже.       Сергей отступил. Улыбнулся – криво, виновато. И скрылся за калиткой.       Жорж остался на улице.       Губы у него горели.