Конь кофейный

      7.       Три недели без Жоржа – это двадцать одно утро, когда Генрих открывал кафе сам.       Двадцать один раз он переворачивал табличку на двери с «ЗАКРЫТО» на «ОТКРЫТО». Двадцать один раз включал Кофемашину, которую так и не научился любить. Двадцать один раз надевал на лицо приветливую маску – и каждый раз чувствовал, что это не его, словно обувь не по размеру.       Генрих уставал. Так, как не уставал никогда – ни на студенческих сходках, где они спорили до хрипоты, ни на подготовке к покушению, ни в ту ночь, когда они ждали вестей от Федора и Вани.       Та работа выматывала нервы. Эта – выматывала душу.       Нет, он не жаловался. Вернее, жаловался – чаще всего пустому залу, – и никогда – кому-то из группы. Потому что Эрна работала не меньше него, Ване было не до мирской суеты, а как подступиться Федору он не знал.       Писать Жоржу было бессмысленно. Последнее сообщение от него пришло три недели назад: «Генрих, теперь на тебе обе смены. Продержись». И все. На закономерный вопрос о том, что делать, если он не потянет, Жорж ответил коротко: «Не ной при Эрне. Она тебе жопу откусит».       Генрих тогда долго смотрел на экран телефона, пытаясь понять: это шутка, угроза или просто усталость. В образ Жоржа, которого он знал – всегда собранного, всегда знающего, что делать, – эта фраза не укладывалась.       И вот он теперь за главного. Ну, в какой-то степени. Чистота в зале, быстрота обслуживания, качество кофе – это теперь и вправду его забота.       Иногда Генрих забывал, что кофейня – только прикрытие.       Ловил себя на том, что думает: «Надо заказать еще сиропов, пяти вкусов явно мало». Или: «Лого на капхолдерах плохо пропечатано, нужно написать в типографию». Это были чужие мысли – мысли баристы, мысли человека, который работает в общепите. Не мысли террориста.       В мыслях Генриха-баристы помимо списка покупок и жалоб поставщикам еще был рейтинг раздражающих привычек посетителей.       Первое место с огромным отрывом занимали крышки и трубочки. Почему-то именно это бесило его больше всего. Человек берет кофе на вынос, но пьет в зале, что уже бесит. И если в большинстве случаев стаканчик все же оказывался в мусорке, то крышки и трубочки почему-то оставались на столах. С крышек стекал конденсат, оставляя круги на лаке; с трубочек вытекал кофе, застывавший липкими пятнами.       За все время работы в кафе Генрих возненавидел людей. Не как класс – с этим у него все было в порядке. А вот этих конкретных, которые оставляют крышки на столах или кричат, когда ты медленно считаешь сдачу. Какого черта они вообще платят наличными в 21 веке?       «Очень выматывает, когда ты – единственный сотрудник», – написал он однажды в общий чат. Эрна поставила лайк. Федор прислал стикер с медведем, который закатывает глаза. Ваня написал: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Жорж не ответил ничего.       И это был не первый раз, когда Жорж проигнорировал его. Тот и раньше не всегда отвечал на сообщения Генриха. А теперь Жорж и вовсе не писал.       Но оказалось, Жорж не писал только ему.       Эрна однажды обмолвилась, что Жорж спрашивал про запасы динамита. Ваня упомянул, что Жорж интересовался, не заходил ли в кафе кто-нибудь подозрительный. Федор на вопрос, почему он вернулся, хмыкнул: «Жорж написал, что нужно присмотреть за кафе». За всеми этими фразами Генриху чудился упрек. Просит Федора присмотреть за кафе – значит, Генрих не справляется? Спрашивает Ваню про подозрительных людей – значит, Генриху не доверяет?       А может, и не чудился. Может, так и было.       В конце концов, это Генрих пропустил нужную машину. Это из-за него первое покушение сорвалось. Жорж сказал тогда: «Я верю тебе». Но Генрих помнил его глаза – холодные, оценивающие, как будто он прикидывал, можно ли еще его использовать или пора списать в утиль.       Покушение. За эти три недели они даже вскользь не обсуждали, как и когда будет повторное покушение. Словно поставили свою террористическую деятельность на паузу.       Совещались они всего один раз – когда в кафе через пять дней после второго покушения вернулся Федор.       Было жарко, душно, кондиционер опять сломался. Но Эрна куталась в платок, словно мерзла. Федор пил пиво прямо из банки, хотя не решился бы на подобное, если Жорж был с ними. Ваня положил бледные руки на стол, а на руки – голову. И все молчали.       Генрих смотрел на них и думал: вот она, боевая ячейка. Четверо человек, которые должны убить генерал-губернатора. Эрна, которая делает бомбы и любит Жоржа. Федор, который жаждет мести – не то за жену, не то за свою жизнь в целом. Ваня, который говорит, что идет на убийство из любви к людям. И он сам – бывший студент, который когда-то бросил университет, чтобы творить Историю.       Генрих вдруг вспомнил себя – того, прежнего. Студента с длинными волосами и в очках. Как он стоял на сходках, как говорил, как голос его звенел под сводами аудитории: «История – это не то, что случается с нами. Это то, что мы делаем своими руками!» Как он читал про героев Французской революции, как в любом споре цитировал Маркса, как писал тезисы о справедливости – по тридцать три пункта, аккуратным почерком.       «Творить Историю» – как громко это звучало тогда, на сходках в университете. Как легко. Как будто История – это плакат или листовка. Что стоит лишь заявить о себе – и мир падет к твоим ногам.       Где теперь История?       В том, что водитель по имени Виктор больше никогда не увидит своих детей? В том, что генерал-губернатор жив, а Жоржа, которого Генрих считал несгибаемым, что-то сломало – и он исчез?       И Генрих теперь стоял за стойкой кафе двойную смену, мыл чашки, боялся ошибиться со сдачей и думал: вот она, твоя История. Липкие кофейные пятна и круги на столешнице, оставленные крышками. Протри тряпкой – и даже следов не останется.       Генриху казалось, что он единственный кто понимает, что происходит на самом деле.       – Жоржа нет пятый день, – прервал он тогда молчание. – Мы должны сами начать что-то делать.       – Он вернется, – ответила Эрна, и в голосе ее было что-то, чего Генрих до конца не понял: не то уверенность, не то отчаяние.       – А если нет?       – Вернется.       Больше она ничего не сказала. И никто ничего не сказал.       В тот вечер Генрих осознал: они – не ячейка без Жоржа. Они – просто четверо совершенно не похожих людей, которые кое-как держат на плаву кофейню в центре Москвы. Жорж был тем, кто превращал их в нечто большее. Без него они распадались на отдельные нитки, как старая ткань.       Еще одним открытием утренних смен – кроме невозможности проснуться даже после пятого будильника – был Он.       В первое же утро, когда Генрих, помятый и недобритый, открыл кафе, за дверью уже стоял мужчина.       Генрих знал о некоем Сергее Александровиче со слов других. Эрна говорила о нем со странной смесью раздражения и ревности – и Генрих, конечно, замечал эту ревность, потому что сам ревновал Эрну к Жоржу, и это был замкнутый круг, из которого не было выхода. Ваня называл его «светлым и хорошим человеком». Федор обронил: «Нормальный мужик, хоть и из этих».       Представлялся типичный чиновник канцелярии: немолодой, важный, может быть, с брюшком и в дорогом костюме. Генрих даже и не подумал, что нетерпеливо переминавшийся за дверью невысокий человек с длинными волосами, собранными в хвост, – это он и есть.       – Доброе утро, – сказал мужчина, когда вместе с Генрихом подошел к стойке. – А Жорж сегодня...       И замолчал. Внимательно оглядел весь зал. В этом взгляде было что-то, чего Генрих не ожидал: растерянность. Человек явно собирался увидеться с Жоржем и только теперь заметил, что того в кафе нет.       – Жорж... – Генрих запнулся. – Жорж пока... в отпуске.       Это было самое глупое, что он мог сказать. Какие отпуска в кофейне, где работает всего пять человек и один из них почти никогда не покидает подсобку? Но ничего лучше он не придумал.       – Вот как, – мужчина моргнул. – А он не... А вы?..       – Генрих. Я теперь на утренней смене.       – Понятно, – и было видно, что ему ничего не понятно.       Молчание затягивалось. Мужчина теребил рукав пиджака и смотрел куда-то себе под ноги.       – Что будете брать? – наконец пришел в себя Генрих.       – А? – мужчина вздрогнул, словно забыл, что он не один. – Ах да, чего это я. Медовый раф, пожалуйста.       Генрих отошел к Кофемашине – и тут же понял, что не знает, как готовить медовый раф. Он мог, конечно, погуглить рецепт, и чисто логически ему понадобятся: эспрессо, сливки и мед. Но эспрессо у Генриха всегда выходил слишком крепким и горьким. Сможет ли он сбалансировать вкус медом? Он чувствовал, как подступает паника, а за ней, как всегда, злость. Злость на себя, на Жоржа, на этого патлатого, который пришел и смотрит.       К счастью, Эрна вышла из подсобки ровно в тот момент, когда Генрих уже собирался нажать не на ту кнопку. Молча отодвинула его плечом, встала к кофемашине сама. Генрих вернулся к кассе – и увидел, что мужчина все еще стоит у стойки.       – Что-нибудь еще?       – Вы меня не рассчитали, – его улыбка не касалась глаз.       Пока Генрих возился с программой, пробивал кофе, радовался, что странный мужчина платит по карте, – Эрна молча поставила на стойку высокий стаканчик. Генрих понял что даже не сказал ей, что заказывали медовый раф.       Поблагодарив их, мужчина ушел за столик у окна. В последовавшей суматохе утренних клиентов Генрих не заметил, когда он ушел. Оставшийся на столе стаканчик с рафом оказался нетронутым.       Позже Эрна сказала, что это и есть Сергей Александрович.       Двадцать одно утро Генриха включало в себя и Сергея.       Генрих привык к нему – как привыкают к элементу рутины. Открыть кафе. Включить кофемашину. Дождаться Сергея. Продать ему медовый раф. Смотреть, как тот садится за столик и не пьет.       Генрих чувствовал себя неловко – как будто он вторгся на чужую территорию. Это Жорж должен был стоять здесь. Это Жорж должен был подавать ему кофе, улыбаться ему, провожать его взглядом.       С каждым днем Сергей выглядел все хуже. Круги под глазами – все темнее. Улыбка на лице – все тоньше. Первые дни он еще спрашивал о Жорже:       – Жорж не вернулся?       – Нет.       – Когда вернется?       – Я не знаю.       Потом – перестал. Просто забирал свой раф, садился за столик и смотрел в телефон.       В какой-то момент он уходил, а стакан так и оставался на столике – полный, остывший, с медом, осевшим на дно.       Раньше у Генриха была очень понятная картина мира. Там все было просто: на одной стороне – рабы, на другой – владыки. Рабы восстают на владык. Хорошо, когда убивает раб. Дурно, когда убивают раба. Будет день – рабы победят. Тогда – рай и благовест на земле: все равны, все сыты и все свободны.       В этот мир никак не вписывался Генрих, который не мог убить человека, даже если этот человек – символ всего, что он ненавидел.       И не вписывался Сергей с его погасшими глазами и остывшим рафом.       Генрих спрашивал себя: что между ними было? Что такого сказал или сделал Жорж, что человек приходит каждое утро в кафе? Зачем сидит здесь, если даже кофе свой не выпивает?       И сам понимал, что делает то же самое.       Он приходил в кафе каждый день, хотя Эрна не смотрела на него. Хотя ей нужен был только Жорж – даже когда того не было. Даже когда все, что ей доставалось, – его редкие сообщения или молчание. А Генрих ждал. Ждал ее внимания, ее слов, хоть какого-то движения навстречу. И не получал ничего.       В этом смысле и он, и Эрна, и Сергей были похожи. Они все ждали, что на них обратят внимание те, кому они оказались не нужны.