Подчинись мне

Мальчик медленно разлепил веки, с трудом пробиваясь сквозь вязкую пелену боли, что пульсировала в каждой клетке его измученного тела. Каждый вздох отдавался глухой, ноющей волной, пронзающей рёбра, спину, сведённые судорогой мышцы. — Возьми лекарство. С нечеловеческим усилием воли омега заставил себя разомкнуть веки шире и, превозмогая дрожь в пальцах, потянулся к протянутой руке. Его взгляд, мутный и тяжёлый, упёрся в лицо альфы. Того самого, кто всю ночь издевался над ним, ломал его, кусал — и теперь, будто ничего не случилось, протягивал спасительное снадобье. — Я не собираюсь причинять тебе вред… По крайней мере, пока раны не затянутся… А сейчас прими лекарство… И засыпай, малыш. Когда Илья очнулся, первым желанием было вскочить, бежать, вырваться из этого проклятого места. Но тело предало его. Каждая мышца, каждая кость отозвалась острой, режущей болью, и он не смог даже пошевелиться, не застонав. Единственное, что билось в нём чётко и ясно, — это отчаянная, жгучая ненависть. Он не желал дышать одним воздухом со своим мучителем. Он был готов умереть, лишь бы не существовать под одной крышей с этим чудовищем. Поглощённый агонией собственной плоти, юноша не заметил ни цепи, намертво пристёгнутой к ошейнику, ни того, как резко дёрнулся, пытаясь встать. Он потерял равновесие и грудью рухнул обратно на кровать. Горло перехватило спазмом, вырвав наружу надсадный, раздирающий кашель. В это самое мгновение дверь распахнулась, и в комнату вошёл Рамиль. — Уже проснулся, малыш, — протянул альфа, в голосе сквозила ленивая усмешка. — Заткнись! И не смей меня так называть! — выплюнул Илья. Слова жгли горло, но страх куда-то ушёл. Хуже того, что он уже пережил, быть не могло. Или ему казалось. — Интересно… Ты хочешь повторить вчерашнюю ночь? — на губах парня расцвела мерзкая, предвкушающая ухмылка. — Нет! Не прикасайся ко мне! Ты бездушный! У тебя нет сердца, нет души! — голос омеги сорвался. Слёзы, горькие и бессильные, снова покатились по щекам. — Ты никогда не чувствовал той боли, что причинил мне! — Хм… Какой непослушный мальчик. Желаешь наказания? — Рамиль шагнул к кровати и грубо схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. — Убери руки! — прошипел Илья, но в тот же миг его собственное тело выдало его: живот предательски заурчал, напоминая, что он не ел со вчерашнего вечера. — Хм… Малыш голоден. — Не твоё дело! — Да ладно тебе, неужели, малышу не хочется поесть? Альфа одним резким движением отстегнул цепь от стены, оставив ошейник на шее омеги. — Слушай сюда, Илья. Будешь вести себя хорошо — я позволю тебе поесть. Понял? Обещай мне, малыш. — Да… Я понял… — выдавил Илья. Голод пересилил гордость. Хотя на самом деле он хотел не только есть — дикая жажда раздирала горло, но голод казался невыносимее. — Молодец, — Рамиль подошёл, защёлкнул поводок на ошейнике и резко дёрнул, заставив омегу слететь с кровати и с глухим стуком удариться об пол. — Иди за мной. Илья попытался подняться на ноги, но альфа с лёгкостью оттолкнул его ногой назад, к полу. — Псы ходят на четырёх лапах. У омеги не осталось выбора. Сжигаемый стыдом и ненавистью, он опустился на четвереньки и пополз за своим мучителем. Кухня встретила их стерильной тишиной. Рамиль отпустил поводок, подошёл к шкафу и принялся что-то готовить. Илья сидел на полу, вжав голову в плечи, как побитый щенок. Наконец альфа закончил и поставил перед ним миску. В миске была собачья еда. — Ешь, — сказал Рамиль, и на его лице застыла улыбка, полная садистского наслаждения. — Садись, малыш. Съешь всё до последней крошки. «Он хочет, чтобы я это ел… Боже, он совсем безумен… И он смотрит на меня так, будто я должен жрать, как пёс. Нет… Только не это…» — мысли метались в голове Ильи, пока он смотрел на парня. — А как мне… — Не задавай вопросов, на которые уже знаешь ответ. Сжав зубы до скрежета, мальчик снова опустился на четвереньки и ткнулся лицом в миску. Это было отвратительно. Мерзко. Унизительно. Но он продолжал есть, давясь слезами и отвращением. Рамиль стоял рядом, с наслаждением впитывая каждое движение униженного омеги. Наконец Илья закончил и отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони. Альфа уже сидел в кресле, лениво поигрывая поводком. — Хорошо. Встань, как человек, и помой миску. Илья поднялся на ноги. Колени горели огнём, саднили, кожа была стёрта до красноты. Шатаясь, он направился к раковине, но на беду зацепился за край ковра, споткнулся и рухнул на пол. Раздался звон разбитой тарелки, стоявшей на сушилке. Альфа мгновенно вскочил с места. Илья похолодел от настоящего, животного ужаса. — Хм, сколько осколков? — спросил Рамиль ледяным голосом, начав считать. — Семнадцать… — Значит, двадцать с осколками включительно… Хм… — Рамиль рванул цепь, потащив извивающегося, отчаянно сопротивляющегося омегу за собой. Он втащил мальчика в ту самую комнату. Ту, где насиловал. Где ломал. Илья не хотел понимать, что будет дальше. Он просто боялся. Боялся до дрожи, до пустоты в груди, до звона в ушах. В глубине души он жаждал лишь одного — вернуться. К обычной жизни. К беззаботному, спокойному миру, который разбился вдребезги ещё до того, как Илья упал на эту тарелку. Рамиль схватил его за руку и с силой швырнул к стене, увешанной наручниками. Илья брыкался, но альфа был в разы сильнее. Он прижал мальчика к стене, зафиксировал руки и ноги, растянув их в стороны, словно звезду. Затем подошёл к рабочему столу и взял кнут — тот самый, что лежал там с прошлого раза. — Итак, Илья, ты разбил мою вещь на двадцать осколков. Получишь двадцать ударов кнутом по спине. У тебя есть что мне сказать? — Нет… Пожалуйста, не надо… — взмолился омега. Свист кнута — и первый удар обрушился на спину. — Нет, это не то, что я хотел услышать, — холодно произнёс Рамиль и ударил снова. И снова. Каждый удар рождал глухой, раздирающий душу крик. — Считай! — рявкнул альфа, замахиваясь вновь, но омега только тряс головой, умоляя о пощаде. — Я сказал — считай! — Один… — выдохнул Илья, захлёбываясь болью. — Громче! — Два! — закричал омега, и слёзы хлынули из глаз так же сильно, как кровь из рассечённой кожи. Мальчик молил остановиться, но Рамиль лишь глубже упивался его муками. Альфе доставляло истинное удовольствие слышать крики, видеть слёзы, наблюдать, как на теле омеги расцветают новые шрамы и синяки. «Гребаный садист», — пульсировало в агонизирующем сознании Ильи, пока кнут опускался снова и снова.