Подчинись мне

Илье отчаянно не хотелось возвращаться в реальность. Каждое, даже самое ничтожное движение отдавалось в теле всепоглощающей, невыносимой болью, раздирающей каждый нерв. С неимоверным трудом он разлепил веки, и даже это простое действие — частое, судорожное моргание — превратилось в муку, заставляя глаза слезиться от напряжения. Когда наконец омега сумел поймать фокус, он обвёл палату мутным, рассеянным взглядом, тщетно пытаясь понять, где находится. Сознание, словно разбитое зеркало, отказывалось складывать осколки в целостную картину. Единственное, что пульсировало в мозгу с ледяной ясностью, — он всё ещё жив. Но разум его исступлённо кричал: лучше бы ты умер. Едва шевельнув рукой, Илья ощутил новый, странный оттенок боли — тянущий, чужеродный. Опустив глаза, он увидел капельницу, тонкой нитью вплетённую в его вену. Второй, более осмысленный взгляд открыл ему правду: больница. И тотчас в висках застучал лихорадочный вопрос: сколько времени он здесь? И где его родные? Дверь медленно, почти неслышно отворилась, и в полумрак палаты скользнул силуэт молодого человека. В первое мгновение Илья не мог разобрать лица, но всем своим существом, каждой клеточкой израненного тела ощутил приближение альфы. Необъяснимый, липкий, древний ужас затопил его разум, парализуя волю, сковывая мышцы ледяными оковами. Дыхание сбилось, стало рваным и хриплым; каждый глоток воздуха давался с чудовищным трудом. Мелкая дрожь пробежала по телу, а из глаз, невыносимо жгучими, солёными ручьями, хлынули слёзы. — Пожалуйста… не трогайте меня! — голос омеги сорвался на отчаянный крик, в котором билось истовое, дикое отчаяние. — Я сделаю всё, что скажете, только не бейте! — Тише, тише… — голос альфы был неожиданно мягким, тёплым, обволакивающим. — Успокойся. Никто не причинит тебе вреда. Обещаю. — Он приблизился и, осторожно, словно боясь разбить, обнял Илью, пытаясь унять его дрожь. Память цеплялась за этот голос, как утопающий за соломинку. Он был до мучительного знакомым и одновременно чужим — призрачной смесью забытых снов и незнакомой яви. Илья глубоко вздохнул, пытаясь нырнуть в тёмные глубины своего сознания, отыскать там источник этого звука. Рука сама потянулась к лицу, словно пытаясь стереть пелену наваждения. В воображении вспыхивали обрывки прошлого — крошечные, слепые осколки зеркала, которое никак не желало складываться в единую картину. Эмоции бунтовали, воспоминания метались, но он не сдавался. С каждой секундой голос звучал всё отчётливее, просачиваясь в самые потаённые глубины его души. Илья сжал кулаки, закрыл глаза, сосредотачиваясь на этой вибрации из прошлого. И вдруг в сердце его зазвучал чистый, узнаваемый аккорд, наполняя душу новой, пугающей и сладкой энергией. — Посмотри на меня, — произнёс знакомый голос. — Ты не узнаёшь меня? Когда паника немного отпустила и в мутном сознании затеплилась искра ясности, омега снова вгляделся в лицо человека, державшего его за плечи. Во взгляде его зажглось смутное удивление — и вместе с ним робкая, трепетная благодарность. Внезапно он ощутил невероятный прилив силы и уверенности, словно сама вселенная распахнула перед ним свои сокровенные тайны. — МАРК! — выдохнул Илья. — Хорошо. Ты молодец, — голос альфы был полон облегчения. — Как ты себя чувствуешь? Вызвать врача? — Нормально, не надо. — Илья прижался лбом к плечу альфы, ища защиты. — Скажи… как я здесь оказался? — Ты совсем ничего не помнишь? — Нет. Постой… — в глазах омеги вспыхнул ледяной ужас. — Где мой сын? Где Демьян?! — он рванулся с кровати, пытаясь встать, голос его сорвался на панический крик. — Тише, тише! С ним всё в порядке, — Марк крепче сжал его плечи, удерживая. — Он у твоей тёти и Тиана, в доме Рамиля. Мои люди их охраняют. При звуке этого имени Илья застыл, словно поражённый громом. — Рамиль? — Да, в доме моего брата. Если ты успокоишься и дашь мне говорить, я расскажу тебе всё, — твёрдо пообещал Марк. Омега молча кивнул, давая знак, что готов слушать. Взгляд его стал пронзительным, будто он пытался проникнуть в самую суть вещей. — Прекрасно. Я начну сначала. Но слушай внимательно: если ты скажешь хоть слово — я ухожу. Понял? — Да. — Всё началось в тот день, когда Рамиль впервые увидел тебя в твоём доме. Он сразу решил, что ты — его новая игрушка. Я пытался отговорить его, но ты же знаешь моего брата… он был непоколебим. Я решил не мешать ему. — Марк замолчал, подбирая слова. — Теперь понимаю, что поступил неправильно. Но тогда я думал, что ты не задержишься надолго. Обычно его увлечения длились неделю-две, не больше. С тобой всё вышло иначе. Когда я спросил у Рамиля, когда он отпустит тебя, он ответил: «Когда ты мне надоешь. А может быть — никогда». Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Поэтому, когда увидел тебя в школе один, я удивился. Подумал, что он наконец избавился от тебя. И обрадовался этому. Но… одновременно это и расстраивало меня. Потому что в твоём присутствии он становился другим — более спокойным, сдержанным. Ты оказывал на него хорошее влияние. Слушая, Илья не верил своим ушам. Значит, это правда. Он был для Рамиля всего лишь игрушкой, не более. Никаких чувств. Наигрался и выбросил. Как и говорил Марк. Слёзы, которые сначала лишь собирались в уголках глаз, теперь хлынули горячим, неудержимым потоком, стекая прозрачными дорожками по бледным щекам. И чем дольше говорил Марк, тем сильнее становился этот беззвучный плач. Но когда омега услышал, что Рамиль был тяжело болен и отказывался от лечения, потому что хотел проводить больше времени с ним, — сердце его сжалось в болезненный, ледяной комок. — Я вижу по твоему лицу, ты ничего не знал об этом, — Марк кивнул в ответ на молчаливое подтверждение Ильи. — Прости. Я обещал брату хранить тайну. Думал, он сам расскажет. Теперь понимаю, что был не прав. Когда он отпустил тебя, он послушался родителей и уехал за границу на лечение. Они говорили, что нашли какое-то экспериментальное лекарство, которое могло ему помочь. Я собирался ехать с ними, но Рамиль попросил меня остаться. Присмотреть за тобой. Марк перевёл дыхание. — Наблюдая за тобой в школе, я со временем понял: ты действительно полюбил его. Несмотря на всю его жестокость. Даже когда ты это отрицал, я не верил тебе. Потом рядом с тобой появился этот новичок, который настойчиво стремился к тебе. Я пытался его отговорить, но он был слишком упёрт. А затем мне пришлось оставить школу, и следить стало труднее. Но я продолжал. Я ведь обещал брату. Лечение вначале помогало, и мы все надеялись. Рамиль с нетерпением ждал, когда врачи дадут ему разрешение вернуться домой… При этих словах холодное, мерзкое предчувствие острой иглой вонзилось в сердце Ильи. Что-то тёмное, неотвратимое царапнуло изнутри, предупреждая о неминуемой горечи — о конце, которого он так боялся. Дрожь пробежала по телу. Всё, что было значимо, всё, что составляло нить его судьбы, незримо стягивалось к этой точке, и чуткая душа омеги уже улавливала запах беды. Фраза повисла в воздухе, как неразгаданная загадка, несущая в себе гибель. Илья взывал к некоему незримому судье, пытаясь подавить это зловещее ощущение, запереть его в клетке разума, не дать тревоге овладеть им и уничтожить всё. Но холодное, пронзительное чувство преследовало его, суля горькое разочарование. — Нет, остановись! — выкрикнул омега, прерывая рассказ. — Я не хочу больше слушать! Он отчаянно цеплялся за надежду, что Рамиль жив. Но выражение лица Марка говорило об обратном. — Хорошо, я не буду продолжать, — тихо ответил альфа. Илья сидел, зажав уши, молча, не в силах вымолвить ни слова. Решив, что тот больше не желает ничего слышать, Марк встал с кровати, собираясь уйти, но неожиданный вопрос остановил его. — Марк, почему ты замолчал? — голос юноши дрожал, но в нём звучала искренняя, жаждущая правды нотка. Он поднял глаза и посмотрел прямо в глаза собеседнику. Альфа замер, удивлённо взглянул на него и снова сел рядом на кровать. — Я молчу не потому, что не знаю, что сказать, — начал он. — Я предпочитаю тщательно обдумывать слова, прежде чем произнести их. Иногда молчание говорит больше тысячи слов. Илья задумчиво кивнул, впитывая каждое слово. — Спасибо, я готов слушать дальше. Марк улыбнулся в ответ и кивнул. Он видел, как юноша меняется на его глазах, как растёт его уверенность и пробуждается осознание собственной силы. Так они и сидели рядом — молча, полуприкрыв глаза, читая друг друга между строк. Их тишина теперь была не пустой, а наполненной глубоким, звенящим пониманием и доверием. — Ты знал о моей беременности ещё до моего отлёта? — тихо спросил Илья, и в голосе его прозвучала горькая нотка. — Ведь это ты был в аэропорту? — Да, это был я. Я же говорил: Рамиль поручил мне следить за тобой. Я делал это, пока ты не улетел. У нас есть связи, нанять надёжных людей, чтобы следить за каждым твоим шагом, не составило труда. И не только информацию, но и фотографии я отправлял ему. — Фотографии? — переспросил Илья. — Конечно. Каждый вечер я звонил Рамилю и докладывал. Его телефон был забит твоими снимками. Услышав это, в сердце омеги вспыхнул пожар. Из слов Марка выходило, что он тоже был небезразличен альфе. Что их чувства были взаимны. Но это проклятое «было» отдавалось в груди жгучей, невыносимой болью. Два сердца, соединённые незримой нитью, оказались разбиты, расколоты, словно треснули под чудовищным ударом судьбы. Теперь каждый из них был одинок. Каждый день превратился в мучительное напоминание о том, что утрачено навсегда. О том, что могло бы быть — но уже никогда не будет. Сердце омеги горело ярким пламенем разделённой любви, но угасало под ледяным градом боли и отчаяния. Что же случилось? Почему они были так мучительно близки — и так бесконечно далеки? Как могло случиться, что чувства, казавшиеся такими крепкими, рассыпались в прах, развеянные ветром? Сквозь сомкнутые веки омеги сочились слезы, смешиваясь с пожаром, что полыхал у него в груди. Он понимал: забыть альфу невозможно — тот навсегда вплавился в самые глубины его существа. Но теперь это стало лишь призрачным отголоском того, что минуло безвозвратно. И пусть искры былого пламени еще трепетали в его сердце, горечь утраты сжимала душу ледяными тисками, душила, не давая вздохнуть. — Итак, ты хочешь сказать, что твой брат знал о том, что я ношу его ребенка? — спросил омега с сомнением, голос его дрогнул. — Да, конечно. Ты даже не представляешь, как он был счастлив, узнав об этом. Рамиль готов был бросить всё и немедленно вернуться. Но вмешались родители, они почти силой удержали его. Однако после этого он стал еще настойчивее, еще одержимее в своем желании увидеть тебя как можно скорее. Когда он узнал, что ты собираешься уехать к тете в другую страну, поначалу был разочарован, но потом понял: это, возможно, к лучшему. Брат осознал, что ты не останешься один, что рядом будут любящие люди. Всё это время он надеялся успеть прилететь, но… Судьба, увы, распорядилась иначе. — Что ты имеешь в виду? — спросил юноша, хотя сердцем уже предчувствовал ответ. Молча взяв конверт из рук Марка, Илья почувствовал, как пламя внутри него взметнулось с новой силой, причиняя боль, не сравнимую ни с чем земным. Долгое мгновение он сидел недвижимо, пытаясь отсрочить миг, когда придется узнать содержимое. Но решимость наконец взяла верх, и он медленно, сжимая бумагу дрожащими пальцами, вскрыл конверт. Поразительно, но письмо было написано удивительно аккуратным почерком. Каждая буква, каждое слово дышали трепетной тщательностью, словно автор вырисовывал крошечные произведения искусства. Именно это заставило омегу перевести дух и начать чтение. Первые строки намертво врезались в память: «Малыш, мне так трудно писать эти строки…» Слова впивались в сердце, переплетаясь с огнем боли, и он понял: сейчас случится нечто, что перевернет всю его жизнь. Он смотрел дрожащими руками на чернильные завитки и осознавал: ничего уже не будет, как прежде. Все его представления о прошлом, настоящем и будущем рухнули в одночасье. Иллюзиям и самообману больше не осталось места. «Сейчас, когда я стою на пороге вечности, я не могу удержаться и не написать это письмо. Руки мои дрожат от слабости, но сердце переполняет любовь, которую я хочу передать тебе в эти последние мгновения. Когда ты прочтешь эти строки, меня уже не будет среди живых, но знай: каждое слово, каждая запятая пропитаны моей истинной, вечной любовью к тебе. Ты был моим светом в самые темные дни и моим убежищем в бурю. Ты согревал меня ласковыми словами и нежными прикосновениями. Ты был моей опорой в этом безумном мире, где всё меняется так стремительно. За короткое время ты стал моей судьбой, моей надеждой, самым важным человеком в моей жизни. Пусть это предсмертное письмо станет признанием моих чувств, которые невозможно выразить словами. Ты — моя жизнь, мое вдохновение, мое солнце, озарявшее мои дни. Теперь, когда я готов покинуть этот мир, моя единственная просьба: не теряйся в пучине отчаяния и горя. Неустанно находи в себе силы идти вперед, преодолевать все преграды взрослой жизни. Мир порой жесток, но в тебе уже заложена необыкновенная сила, которая поможет тебе выстоять. Береги нашего ребенка. Мне так жаль, что я не смогу взять его на руки, не увижу, как он растет. Жизнь — она непредсказуема и иногда безжалостна. В одно мгновение она отнимает самое драгоценное: мечты, будущее. И я просто не могу перестать думать о том, что всё могло быть иначе. Когда я узнал о своем грядущем отцовстве, меня захлестнула буря эмоций. Это были радость, тревога, ответственность. Но главное, что я чувствовал, — это любовь. Любовь к этому незримому, но уже такому близкому и драгоценному существу. Я представлял, как мы будем вместе проводить время, играть, учиться, заживлять ссадины на детской площадке, смотреть фильмы и говорить до глубокой ночи. Я буду думать о нашем ребенке каждый день, каждую минуту. Я буду мечтать, что где-то, в другой реальности, мы все вместе — счастливая семья, растущая и радующаяся каждому дню. И я буду благодарен той реальности, что подарила нам возможность стать родителями. Любовь моя, мысли о тебе будут сопровождать мою душу в вечности. Пустота, что охватывает меня сейчас, не должна затмить те мгновения, что мы разделили. Храни их как величайшее сокровище — они станут маяком, освещающим твой путь в мире, где меня больше нет рядом. Прощай, мой любимый, и помни: лишь на физическом уровне я ушел из твоей жизни. На духовном — я навсегда останусь в твоем сердце». Дочитав последние строки, Илья не мог поверить: человека, которого он любил, больше не существует. Тело его затряслось мелкой дрожью, и дрожь эта нарастала, словно грозовой раскат. Если вначале он плакал безмолвно, то теперь закричал — громко, исступленно, сжимая в руках письмо, отнявшее последнюю надежду на счастье. С каждым вздохом крик становился все пронзительнее, истерический вопль заполнил пространство вокруг. Боль и отчаяние поглотили его целиком. Осознав, что не хочет больше жить с этой ношей, омега сорвал с себя все датчики, прикрепленные к телу, и метнулся к окну. Единственным желанием было покончить со всем раз и навсегда, чтобы никогда больше не чувствовать эту жгучую боль в груди. Но в последний миг он услышал голос Марка, кричащий: — Ты что творишь, дурак?! Подумай о сыне! Юноша обернулся к двери, где стояли Марк и несколько врачей. Слово «сын», сорвавшееся с губ Марка, ударило наотмашь. Ноги подкосились, и он медленно осел на подоконник. Врачи бросились к Илье и успели снять его с окна, предотвратив трагедию. Омегу уложили на кровать — он уже не сопротивлялся. Лежа, он продолжал плакать, слезы катились по щекам. Он оплакивал свою первую и, возможно, самую горькую любовь. В тот миг Илья даже не почувствовал укола успокоительного — так затуманен был его разум. Он лишь благодарил судьбу за то, что его поглощает тьма, в которой нет места боли.