Сердце склеенное шипами роз

Профессор Малек не терпел трёх вещей: опозданий, небрежности и студентов, которые ставят себе диагнозы по интернету. Одри умудрялась совмещать все три каждую чёртову пару. Она влетала в аудиторию на пятой минуте после звонка — всегда запыхавшаяся, всегда с растрёпанными волосами, которые она якобы пыталась собрать в пучок, но половина прядей всё равно выбивалась и падала на плечи. Её белый халат был помят, на рукаве красовалось пятно от вчерашнего чая, а бейдж с именем вечно висел криво. Она плюхалась на последний ряд, доставала потрёпанный учебник по клинической психиатрии — и через десять минут уже клевала носом. Малек это бесило. Бесило до скрежета зубов, который он годами учился скрывать за маской профессионального спокойствия. Он был ведущим профессором психиатрии в этом университете — лучшим диагностом, самым востребованным лектором, автором трёх монографий и бессчётного количества статей. Его лекции были структурны, логичны и выверены до последней запятой. Его голос звучал ровно и размеренно, идеально подходя для трансовых техник — он знал это и использовал. Его халат всегда был безупречно выглажен, галстук завязан идеальным виндзорским узлом, а ручка Монблан заправлена чернилами строго чёрного цвета. А она — эта студентка с вечно сонным взглядом и тетрадью, которую она забывала чаще, чем приносила, — она просто спала на его парах. На лекциях по психиатрии, которые другие студенты называли самыми захватывающими за всё обучение. Сегодня она опять опоздала. На семь минут. Дверь скрипнула, и Малек, не оборачиваясь от доски, уже знал, кто это. По шагам — быстрым, сбивчивым, с характерным стуком кроссовок. Она единственная на всём курсе носила кроссовки под медицинский халат. По запаху — лёгкому шлейфу каких-то цветочных духов пополам с запахом растворимого кофе из автомата на первом этаже. Он знал этот запах, потому что сам пил только заварной, и презрение к растворимому стало для него чем-то вроде личного ритуала. — Простите, профессор, — пробормотала она, проскальзывая на своё обычное место на заднем ряду. Малек медленно повернулся. Его взгляд — холодный, оценивающий, тот самый, которым он за три минуты ставил предварительный диагноз, — прошёлся по её фигуре. Расстёгнутая верхняя пуговица халата. Выбившаяся из-под воротника лямка сарафана. Волосы, которые она пыталась заколоть шариковой ручкой. Ручкой. На его лекции. Он мысленно поставил галочку: «Рассеянность. Признаки хронического недосыпа. Возможно, нарушение режима сна и бодрствования неорганической этиологии». Но тут же одёрнул себя: он не её врач. Он её профессор. И она просто невыносима. — Мисс Одри, — произнёс он, и его голос был ровным, как линия на кардиограмме здорового человека. — Вы снова опоздали. — Простите, — повторила она, и её щёки тронул румянец. — Я... пациент задержал. — Пациент? — он приподнял бровь. — Вы всё ещё проходите практику в четвёртом отделении? — Да, профессор. — И какой же пациент задержал вас сегодня? Она замялась. Пальцы нервно теребили край халата. — Пациент с... с бредовым расстройством. Он утверждал, что я — его дочь, и не хотел отпускать меня на лекцию. По аудитории пробежал смешок — не злой, скорее сочувствующий. Малек не улыбнулся. — И как вы разрешили ситуацию? — Я... сказала ему, что его дочь обязательно вернётся после учёбы. И что она хочет, чтобы он пообедал. Он согласился. Малек выдержал паузу. Затем коротко кивнул: — Неплохо. Подстройка под бредовую систему с перенаправлением поведения. Но вы всё ещё опоздали. — Да, профессор. Простите. Она села, и лекция продолжилась. Малек говорил о дифференциальной диагностике шизофрении, но его мысли то и дело возвращались к последнему ряду. Она не заснула сегодня. Она даже достала тетрадь и что-то записывала. Это было... непривычно. Тревожно. Что-то изменилось. После пары она задержалась. Студенты вышли — галдящая толпа будущих психиатров, обсуждающих симптомы так, будто примеряли их на знакомых. Одри осталась. Сидела на своём месте, делая вид, что дописывает конспект, но он видел: она просто ждала. Малек складывал бумаги в портфель — методично, ровно, уголок к уголку. Он не смотрел на неё. Но чувствовал её присутствие каждой клеткой. Это раздражало. — Профессор, — позвала она. — Да, мисс Одри? — он поднял голову. Она стояла перед его кафедрой. Ближе, чем обычно. Без халата — она сняла его, и теперь он видел простой зелёный сарафан, который сидел на ней... хорошо. Слишком хорошо. Он отметил это с клинической отстранённостью: «Реакция зрачков на визуальный стимул: расширение. Сердцебиение: учащённое. Диагноз: не её». — Я хотела извиниться, — сказала она. — За опоздания. И за то, что иногда засыпаю. — Иногда? — он приподнял бровь. — Мисс Одри, за последний месяц вы не спали ровно на трёх лекциях из двенадцати. Это статистика. Она моргнула. — Вы... считали? Малек осёкся. Он не должен был этого говорить. Это не было профессорским наблюдением. Это было чем-то другим. Чем-то, что он отказывался анализировать. — Я просто обращаю внимание на посещаемость, — сказал он холодно. — Это моя работа. — Ну да, конечно, — она опустила взгляд, и на её губах мелькнула лёгкая улыбка. — В общем, я хотела извиниться. И ещё... — она замялась. — Что? — Я хотела спросить: вы не могли бы... позаниматься со мной дополнительно? Малек замер. Мир на секунду остановился, как будто кто-то нажал на паузу в его идеально работающем мозгу. Она просит о том же, о чём он собирался ей приказать. Это невозможно. Это нарушает все законы вероятности и его личные правила. — Почему вы просите об этом? — спросил он. — Потому что я... — она закусила губу. — Потому что я ничего не понимаю. Я читаю учебник, но там слишком сухо. А вы объясняете так, что даже сложные вещи становятся... живыми. И я подумала: может, если вы позанимаетесь со мной один на один, я наконец пойму. И перестану засыпать. Он смотрел на неё. Зелёные глаза с золотистыми прожилками смотрели прямо в него — без вызова, без кокетства, с искренней, почти детской надеждой. Родинка у уголка губ. Руки нервно теребят край сарафана. Диагноз: клинический случай. Его клинический случай. — Хорошо, — сказал он. — Два раза в неделю. По вторникам и четвергам. После пар. Здесь, в аудитории. Если опоздаете хоть раз — занятия прекращаются. Если не подготовитесь — прекращаются. Если... — Я поняла! — она просияла, и её улыбка была такой яркой, что Малек на секунду забыл, что хотел сказать дальше. — Спасибо, профессор! Я не подведу! Она выбежала из аудитории, и дверь за ней захлопнулась. Малек остался один. Он опустился в кресло, снял очки и потёр переносицу. Два раза в неделю. Дополнительные занятия. С ней. Он сам себе поставил диагноз. И этот диагноз ему не нравился. Острая реакция на специфический стимул. Навязчивые мысли. Нарушение профессиональной дистанции. Прогноз: неблагоприятный. Лечение: отсутствует. Исход: неизвестен. Профессор Малек, ведущий психиатр, автор трёх монографий, впервые в жизни не знал, что делать. Он знал только одно: вторник уже не будет прежним.