Я верю в тебя

Изуку пришёл в сознание не сразу. Сначала были звуки: мерное пиканье приборов, тихие голоса, шаги в коридоре. Потом — запах антисептика и чистого белья. Когда он наконец открыл глаза, перед ним был белый потолок, а над головой висела капельница. — Изуку! — мамин голос раздался слева. — Изуку, ты очнулся! Он повернул голову. Инко Мидория сидела на стуле у кровати, бледная, с красными от слёз глазами, но улыбалась. Улыбалась так, будто он вернулся с того света. — Мам, — прошептал он. — Что случилось? — Обрушение, — она взяла его руку, и её пальцы дрожали. — Школа… там были злодеи. Ты под завалами. Почти шесть часов. Шесть часов. Он помнил только темноту и чей-то крик. Кацуки. Кацуки кричал. — Каччан, — выдохнул он и попытался сесть. — Где Каччан?! Он… — Жив, — Инко мягко удержала его за плечи. — Он не пострадал. Синяки, царапины — ничего серьёзного. Он… он был здесь. Вчера. Сидел под дверью, пока его не выгнали. Изуку закрыл глаза и выдохнул. Жив. Жив. Жив. — А я? — спросил он тихо. — Почему я не чувствую ног? И по тому, как задрожали мамины губы, он понял: случилось что-то очень, очень плохое. Диагноз прозвучал через два дня. Компрессионный перелом позвоночника. Повреждение спинного мозга. Нижние конечности парализованы. Шансы на восстановление — туманный процент, который врачи называли осторожно, избегая обещаний. Изуку слушал, кивал, задавал вопросы. И только когда врач вышел, накрыл лицо ладонями и тихо, беззвучно заплакал. Он не станет героем. Никогда. Всё, к чему он шёл, всё, о чём мечтал — рухнуло вместе с бетонными перекрытиями. --- Кацуки Бакуго пришёл в больницу на второй день после того, как их вытащили. Его выписали сразу — никаких серьёзных травм, только синяки и ссадины. Но внутри у него всё болело так, будто его самого придавило бетонной плитой. Он не знал, зачем идёт. Знал только, что не может не идти. Дверь палаты он открыл рывком, замер на пороге. Изуку лежал на кровати, бледный, с тёмными кругами под глазами, и смотрел в окно. Когда он повернул голову, Кацуки увидел, что его глаза — те самые, что всегда смотрели с восхищением, — теперь были пустыми. — Каччан, — тихо сказал Изуку. — Задрот, — ответил он. И это было его «прости». Он сел на стул и не знал, что говорить. Поэтому просто сидел и смотрел в стену. Через час встал и ушёл, хлопнув дверью — но не сильно. Скорее, по привычке. На следующий день пришёл снова. И через день. И так — каждый день. Медсёстры привыкли. Они перестали спрашивать пропуск, просто кивали и открывали дверь. На тумбочке появилась стопка журналов о героях, которые Кацуки молча клал каждую неделю. Пакет с яблочным соком. Булочка с кремом — та самая, которую Деку любил в начальной школе. Кацуки никогда не говорил об этом вслух, но всё помнил. — Ты не обязан приходить, — сказал как-то Изуку. — Заткнись, — ответил Кацуки. И остался. Он сидел на стуле, развалившись так, будто ему было плевать на всё на свете, и читал учебник. Иногда вслух зачитывал особо тупые абзацы, чтобы «дать задроту пищу для его дурацких анализов». Иногда просто молчал. Но он был здесь. Каждый вечер. Ровно в шестнадцать сорок пять. И однажды, когда Изуку снова спросил, почему он приходит, Кацуки ответил: — Потому что ты не сдох. А раз не сдох — значит, должен выкарабкаться. Я тебя знаю, задрот. Ты не сдаёшься. — Даже без ног? — Даже без всего. И Изуку впервые за две недели улыбнулся — слабо, но настояще. --- В начале апреля Кацуки Бакуго переступил порог академии Юэй с таким лицом, словно шёл на войну. Класс 1-А встретил его гулом голосов. Парты, коридоры, новые лица — всё это было чужим и раздражающим. Он сел на своё место, закинул ноги на стол и уставился в стену, всем видом показывая: не подходите. Первый урок — тест причуд. Айзава Шота, выглядящий как бездомный после трёх бессонных ночей, вывел класс на поле. Броски мяча, бег, подтягивания — всё, что должно было показать потенциал будущих героев. — Бакуго, — лениво позвал Айзава. — Ты метал мяч в средней школе. Каков был твой рекорд? — Шестьдесят семь метров. — Попробуй на этот раз использовать причуду. Кацуки взял мяч, взвесил в ладони. На мгновение он замер, глядя куда-то за горизонт, где сходились городские постройки и небо. Там, в больнице, лежал Деку. А он тут мячи кидает. «Бесполезная трата времени», — подумал он и метнул мяч с оглушительным: «СДОХНИ!» Взрывная волна прокатилась по полю. Результат — 705,2 метра. Айзава посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. В конце дня, когда тест закончился и все, вымотанные до предела, поплелись в раздевалку, Кацуки ушёл первым. Он не прощался, не обсуждал результаты, не задерживался. Просто взял сумку и вышел. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. Айзава проводил его взглядом. Из отчётов он знал об инциденте в Альдера. Знал, что этот парень был под завалами вместе с другим мальчиком, который теперь прикован к больничной койке. — Уже уходишь, да? — пробормотал он, поправляя бинты. — Проблемный ребёнок. Но в его голосе не было осуждения. Только понимание. --- На следующий день Кацуки снова был собой. Дверь в класс 1-А слетела с петель от удара ноги, и он прошагал к своей парте с таким видом, будто весь мир был должен ему миллион и не отдавал. На замечание Всемогущего в тренировочном зале он цыкнул и отвернулся. На выборах старосты, когда победил Иида, а его даже не номинировали, он стукнул кулаком по парте и рявкнул что-то про «бездарную систему голосования». В столовой он ел карри с остервенением голодного волка и рявкнул на старшекурсника, который случайно задел его плечом. Обычный Бакуго. Грубый, резкий, ни грамма терпения. Но к концу дня те, кто смотрел внимательно, заметили кое-что странное. Урарака заметила первой. В столовой, когда они стояли в очереди за напитками, она вдруг поняла, что Бакуго взял два сока — яблочный и апельсиновый. Яблочный он сунул в сумку, даже не открыв. — Кому это он? — спросила она Ашидо. — Не знаю, — пожала плечами та. — Может, на вечер оставил? Но вечером, когда прозвенел последний звонок и класс начал собираться, Бакуго встал первым. Закинул сумку на плечо привычным резким движением и направился к двери. Киришима, который сидел ближе всех, вдруг замер. Бакуго не пнул дверь. Не толкнул плечом. Он взялся за ручку и аккуратно, почти бесшумно прикрыл её за собой. — Вы видели? — выдохнула Ашидо. — Видел, — медленно ответил Киришима. — Он дверь закрыл. САМ. ТИХО. — Может, ему плохо? — предположил Каминари, нервно покусывая карандаш. — Может, это чужая причуда? — добавил Сэро. — Типа подмена личности? — Нет, — тихо сказал Тодороки, который до этого молчал. — Это не подмена. Это что-то другое. --- — Я говорю вам, он что-то скрывает! — Киришима стукнул кулаком по столу в столовой на следующей перемене. — Это не просто «дела»! Это что-то серьёзное! Вокруг него собралась небольшая группа: Каминари, Сэро, Ашидо и — неожиданно — Тодороки, который сидел чуть поодаль с неизменным выражением лица и, кажется, слушал. — Он уходит каждый день в одно и то же время, — перечислил Каминари, загибая пальцы. — Ни с кем не зависает после уроков. Отказывается оставаться на дополнительные тренировки, хотя сам же первый орёт, что станет лучшим. И ещё эти соки. Он реально каждый день покупает два сока — один пьёт, второй прячет в сумку. — Я следил, — признался Сэро. — Вернее, случайно заметил. Он едет на автобусе в сторону Мустафа. Я проверил маршрут. Эта ветка идёт мимо больницы. — Больницы?! — ахнула Ашидо. — У него кто-то болеет? — Или он сам болеет и скрывает, — предположил Каминари. Тодороки отставил стакан. — Это началось не вчера, — произнёс он ровно. — Я заметил ещё в первый день. Бакуго уходит ровно в то же время, когда в больнице Мустафа начинаются часы посещений. Он садится на автобус в шестнадцать ноль пять. Я проверял расписание. — Ты что, СЛЕДИЛ за ним?! — вытаращился Киришима. — Мне стало интересно, — спокойно ответил Тодороки. — Его причуда сильна, но поведение нестабильно. В бою он собран, а после уроков — будто выключается. Я хотел понять, не повлияет ли это на нашу совместную работу. Но в процессе… — он сделал паузу, и что-то в его разноцветных глазах смягчилось, — я думаю, это связано с тем, что случилось с ним до Юэй. До нас. Он носит что-то тяжёлое. И это не просто гордость. За столом повисла тишина. Потом Киришима кивнул — решительно, по-мужски: — Тогда решено. Завтра после уроков идём за ним. Тихо, аккуратно. Если ему нужна поддержка — мы будем рядом, даже если он нас за это взорвёт. — Я обеспечу скрытность, — кивнул Тодороки. — И лёд, если понадобится. — А моя лента поможет, если придётся его скрутить для его же блага! — подхватил Сэро. — Я просто хочу увидеть его лицо, когда он не орёт, — мечтательно протянула Ашидо. — А я хочу знать, кому он везёт яблочный сок, — добавил Каминари. Иида, проходивший мимо и услышавший краем уха весь разговор, остановился. Его рука взметнулась в жесте протеста: — Я как староста должен заявить, что слежка за одноклассником — это нарушение личных границ и я категорически против! — Принято к сведению, — ровно сказал Тодороки. — Но! — Иида поправил очки. — Если Бакуго действительно нуждается в помощи и не просит о ней из гордости, то долг будущих героев — эту помощь предложить. Поэтому я… я пойду с вами. Чтобы проследить, что всё будет в рамках приличий. Киришима широко улыбнулся и хлопнул его по спине: — Вот это по-нашему, староста! --- В учительской в тот же вечер было тихо. Айзава сидел в углу с банкой энергетика. Всемогущий, в своей тощей форме, стоял у окна и смотрел на закат. Нэдзу держал чашку чая обеими лапками. — У меня есть свежие отчёты о классе 1-А, — начал Нэдзу. — И в частности — о Бакуго Кацуки. Айзава-кун, ваши наблюдения? Айзава поставил банку и открыл глаза ровно настолько, чтобы было видно: он не спал. — Проблемный ребёнок, — начал он. — Что вчера, что сегодня. Отлично работает на тестах, причуда под контролем, интеллект выше среднего. Но есть закономерность. Утром он входит в класс, вышибая дверь ногой. После уроков выходит первым и закрывает дверь так аккуратно, будто боится разбудить кого-то. Вчера я списал это на усталость после первого дня. Сегодня — уже нет. — Он уходит к определённому времени, — кивнул Нэдзу. — Наши камеры зафиксировали его на автобусной остановке. Маршрут ведёт к больнице Мустафа. — К Мидории, — тихо сказал Всемогущий. Все повернулись к нему. — Я разговаривал с врачами, — продолжил он, не оборачиваясь. — Мидория Изуку получил серьёзные повреждения позвоночника. Вероятность того, что он снова встанет на ноги, пока невысока. И молодой Бакуго… я видел его в тот день, когда их вытащили. Он сидел в коридоре больницы, совершенно разбитый. Он винит себя. — Типичная реакция выжившего, — заметил Нэдзу. — И его грубость в течение дня — скорее защитный механизм. Ему нужно сохранять броню, чтобы не сорваться. А вечером, в больничной палате, он снимает её. Поэтому так спешит. И поэтому так закрывает дверь. — В этом есть что-то... невероятно человечное, — прошептала Полночь. Айзава поднялся, складывая отчёты в стопку. — Я не собираюсь навязываться к нему с расспросами. Этот мальчик не тот, кто оценит жалость. Но присмотрю внимательнее. Если его успеваемость или психологическое состояние начнут страдать — вмешаюсь. — А пока, — Нэдзу поднял чашку, — позволим ему этот молчаливый путь искупления. И будем готовы подхватить, когда он споткнётся. Всемогущий ничего не сказал. Он просто смотрел в окно, в сторону больницы, где лежал мальчик, который когда-то спрашивал его, может ли беспричудный стать героем. Мальчик, которому он не смог ничего обещать — и который всё равно не сдавался, даже сейчас. --- В палате горела настольная лампа, когда Кацуки вошёл. Без стука. Как всегда. — Расскажи про тест причуд, — потребовал Изуку, откладывая журнал о героях. — Я слышал, вы мячи кидали. — Ничего особенного, — буркнул Кацуки, падая на стул. — Я был лучшим. Как всегда. — Я знаю, что ты был лучшим, Каччан. Но что делали остальные? Какие у них причуды? Ты заметил что-нибудь? Бакуго фыркнул, но начал перечислять: — У четырёхглазого двигатели в голени, разгоняется как на реактивной тяге. У Круглолицей антигравитация, может делать предметы невесомыми. У Тейп-Фейса клейкая лента из локтей. У Пикачу электричество, но мозгов нет. У Тодороки — лёд. Только лёд, хотя… — Хотя? — подхватил Изуку, и его глаза загорелись тем самым, знакомым с детства аналитическим огнём. — У него левая сторона пустая. Он не использует огонь. Почему — не знаю. Да и плевать. — Огонь, — прошептал Изуку, и Бакуго прямо видел, как в его голове закрутились шестерёнки. — Сын Старателя использует только лёд… Это может быть связано с каким-то внутренним конфликтом. Возможно, семейная травма или… — ХВАТИТ АНАЛИЗИРОВАТЬ! — рявкнул Кацуки и тут же осёкся. — Ты опять не спал, задрот. Вон, круги под глазами. — Я спал. — Врёшь. — Каччан, ты переживаешь? — Заткнись! — Кацуки швырнул ему на кровать пакет с яблочным соком. — Пей и не выноси мозг. Изуку поймал сок и улыбнулся: — Знаешь, ты стал более заботливым с тех пор, как мы… — Я сказал — заткнись! Но он не ушёл. Он просидел ещё час, слушая, как Деку тихо бормочет про причуды, записывает что-то в свой дурацкий блокнот и улыбается. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое он никому не показывал, Кацуки чувствовал, что эта палата — единственное место, где он может дышать по-настоящему. Потому что здесь был Деку. Живой. С каждым днём — чуть больше. И пока это было так, Кацуки мог держать свою броню. Хотя бы на людях. --- Продолжение следует...