Он - мой единственный шанс не умереть этим летом

‎Наркоманом назвала его эта жаба. ‎Э не-е, жаба, какой же он наркоман?! ‎Мне ли наркоманов не знать! Он, может быть, слегка похож на наркомана, но вовсе им не является. ‎ Одежда эта его тоже, может, с толку сбивает. ‎Апельсиновая толстовка с капюшоном, уже грязная. Сразу видно — в ней и работали, и спали, и ели. ‎Шорты синие, дурацкого, кстати, покроя. ‎ Худые, чуть кривоватые ноги… Такие смешные, такие милые… ‎ Я что, уставился на них, что ли?! ‎ Уставшие, стёртые кроксы. ‎ ‎— Пи-и… ‎ ‎А я знатно проорался! Аж горло онемело. ‎Прокашлявшись, я повторил: ‎ — Земляк, подыми байду эту по-братски! ‎ ‎И он послушался меня. Послушался! ‎Взял и поднял палку шлагбаума. ‎Жаба заверещала, как будто была при смерти. ‎ Но мне повезло: бывают шлагбаумы качественные, а этот оказался пустышкой — подыми, он сам и откроется. ‎Я оказался на свободе, а жаба всё продолжала верещать. ‎Парень растерялся, и я махнул ему рукой. ‎ ‎— Залезай! Подвезу куда хочешь! ‎ ‎Мне опять повезло. Он согласился и залез в кабину. Я стал выруливать из двора. ‎ ‎— В этом городе я не люблю многие места — но некоторые ненавижу особенно сильно! — прошипел я, выворачивая руль. — Вот посмотри! Ведь это же центр города! Через дорогу ДКЖ, куда прилетают все звёзды. И что мы тут видим? Какое всё кривое! Разбитое! Тесное! И всем похуй! ‎ ‎Впрочем — он был равнодушен. ‎Сказал только: ‎ — У тебя есть покушать? ‎ ‎Я задумался. ‎ ‎— Да не особо. Есть половинка сникерса и кола. Но только выдохшаяся и тёплая. ‎Я выдал ему кусочек шоколадки и мятую бутылку, и пока на секунду отвлёкся на дорогу, он успел уже всё проглотить. ‎Замер с закрытыми глазами, тяжело дыша. ‎Тонкая шея с чётко очерченным кадыком. Короткие непослушные волосы, растрёпанные во все стороны. ‎ Волосы у него были светло-каштановые. Вернее, серые… ‎Солнце игралось с ними, скрывая от меня их суть. ‎Солнце надо мной прикалывалась. ‎ ‎— Может, тебе скорую вызвать? — сочувственно спросил я. ‎ ‎Он помотал головой. ‎ ‎— Я не ел просто… два дня… ‎ ‎— Здесь за «Апельсином» есть «Вкусно-точка», давай я возьму тебе комбо какое-нибудь. ‎ ‎— У меня нет денег… ‎ ‎— Да ладно тебе! Просто биг-хит какой-нибудь. ‎ ‎— Нет денег нисколько… Ни рубля… ‎ ‎— Бля-а-а-а! Ну раз такая байда пошла — я тебя угощу. Ты вызволил меня из заточения. Спас от ужасной жабы. Кстати — вон она, до сих пор верещит. Жаба! Не ори, мы уже уехали!.. Я подарю тебе биг-хит комбо. ‎ ‎Он улыбнулся. Уголки губ его были чуть приподняты. ‎Мило. ‎ ‎Вырулив со двора, я нахмурился. ‎ — Наш город получил звание «Город трудовой доблести», а как по мне, лучше бы он попал в топ-десять лучших курортов мира. Хотя сейчас время такое, что об этом лучше особо не пиздеть. ‎ ‎Он посмотрел на меня с интересом и спросил: ‎— Ты местный? ‎ ‎— Да, а ты? ‎ ‎— Я… Да как бы да… но и… не особо… ‎ ‎— Это как понимать? ‎ ‎Он улыбнулся. ‎ ‎— У тебя нет такого ощущения, что мы давно не виделись и вот наконец встретились? ‎ ‎Он покраснел. ‎ Мы приехали. Я пошёл за бургерами, и разговор прервался. ‎ Откусив нежную котлету в свежей булочке, он не выдержал и застонал. ‎Я беспардонно следил за тем, как он ест, и мне нравилось то, что я видел. ‎ Это был хороший знак. ‎ ‎— Ты так смачно хаваешь, что мне самому захотелось! — усмехнулся я. — А знаешь что… А давай уже закругляться да поедем уже на отдых. Один хрен эта паскуда мне давление подняла, весь настрой испортила, да и к вечеру уже дело идёт. Поехали. ‎ ‎Он доел всё до крошки и смущённо зашуршал пакетами. ‎ ‎— Мне негде ночевать, — признался он. ‎ ‎— Мне, кстати, тоже. ‎ ‎— Как же так? ‎ ‎— Да я жил на хате у друга, пока его родители на даче. А вчера там авария случилась, нет ни воды, ни электричества, и они в город собрались… Ну и мне с ними никак… Сам понимаешь… Поэтому ночевать мне тоже негде. Да я знаю тут место одно, там и заночуем. Отель один. ‎ ‎— Отель? — удивился он. ‎ ‎— Ну он как отель… Частный гостевой дом типа… Типа для дальнобойщиков. Самое главное, чтобы места там были. А места там быть должны. Ты любишь пельмени, кстати? Там кафешка на первом этаже, и очень вкусные пельмени у них. ‎ ‎— Честно сказать — нет. Терпеть не могу пельмени. ‎ ‎— Ну, значит, без пельменей, — улыбнулся я. ‎ ‎Отель назывался «Аквилон». Я не знал, что значит «Аквилон», у меня это слово почему-то прочно ассоциировалось со шпингалетом. ‎ Просторная, почти пустая парковка. Уже постаревший сайдинг, который я терпеть не мог. Тут же автомойка самообслуживания. Через дорогу — пыльная автостоянка с грузовиками и грязными лохматыми собаками. Капитальные гаражи и частный сектор. А за спиной гудел-шумел большой проспект. ‎ На ресепшене всем было пофиг на нас. И это было хорошо. ‎Сонный апатичный парень провёл нас на второй этаж, показал номер и молча ушёл. ‎ ‎— Тут по-колхозному… Но ночь перекантоваться можно… — заявил я, заходя в комнату. ‎ ‎Номер был пустой, дешёвый. ‎Кровать широкая, но низкая. На леопардовом покрывале — несколько сигаретных ожёгов. ‎Тёмное пятно вокруг выключателя. ‎На стене, соединяя шнур телика и розетку, криво висел тройник-удлинитель. ‎ Я подошёл к единственному окну, за ним тоже была какая-то автостоянка. ‎ ‎— Что… Что мы будем… Мы сейчас… ‎ ‎Я посмотрел на него. Мне показалась — ещё чуть-чуть, и у него начнётся паническая атака. А может, уже началась. ‎ ‎— Нет, я понимаю… Но я хочу… Просто я… Ты бы… сказал… Так это всё… ‎ ‎Я сидел на кровати и молча смотрел на него. ‎Он всё не знал, куда девать свои руки. То складывал их на груди, то заламывал за спину, то хватался за голову. ‎ ‎— Я бы помылся в душе, поел бы, попил бы пивка и лёг бы спать. Ну и ты, я думаю, тоже… ‎ ‎— Да. Да, я… От меня же воняет… Я… Блядь! Если честно, всё это нереально как-то! — Он впился в меня взглядом. — Ну скажи! Вот ты бы как поступил?! ‎ ‎— Ну… Наверное, тебе всё же придётся поверить мне. ‎ ‎— Я поклялся, что больше никогда не буду верить людям! ‎ ‎— Я тоже… ‎ ‎— Я ненавижу людей! ‎ ‎— Я тоже… ‎ ‎— Мля-а-а! — застонал он, схватившись за голову. — Но ведь ты же рыжий! Как можно верить рыжему?! ‎ ‎— Ах ты, сука! — подскочил я. — Я его на машине катаю, кормлю, номер снял на ночь, а он ещё обзывается! ‎— Ладно. Глаза у тебя светлые, хорошие… ‎ ‎— Та-дам! Динь-динь-динь! Мой первый комплимент в этом году! ‎ ‎— Да не пизди! ‎ ‎— Серьёзно! ‎ ‎— Не верю! ‎ ‎— Отвечаю! ‎ ‎Мы замолчали. ‎Замерли. ‎ ‎— Ну я тогда пойду… — Он указал пальцем через плечо на дверь ванной комнаты. ‎ ‎Я кивнул. ‎ ‎— Ой. А тут совсем никаких полотенец нету… Мыльца кусочек… ‎ ‎— Ты мойся, я схожу вниз, выбью тебе полотенец. ‎ ‎Захватив заодно его заношенную одежду, я спустился к стойке. Определив вещи в прачечную самообслуживания, я вернулся с полотенцем, смело открыл дверь и шагнул в пар ванной комнаты… ‎И только тогда до меня дошло… ‎Он испугался. Вздрогнул. ‎ Мокрый, голый. Согнувшись, зажал руками пах и вытаращил глаза. ‎Вцепился в протянутое полотенце, но мою руку охватил спазм, и она полотенце не отдавала. ‎ Я бы полцарства отдал сейчас за то, чтобы сказать какую-нибудь роскошную фразу, но смог родить только: ‎— Умгум… ‎ ‎— А г… де!.. — оглядев пустую комнату, испугался он. ‎ ‎— А, да, я отнёс твои шмотки в прачечную. ‎ ‎— Куда?! — ужаснулся он. ‎ ‎— В прачечную. В подвале у них прачечная самообслуживания. Можно снять стиралку на час. Да не бойся ты так! К утру всё высохнет. ‎ ‎Он опал на край кровати и схватился за голову, скорбно сгорбившись. ‎ ‎Я замер. ‎ ‎Голубое полотенце, обёрнутое вокруг плоского паха. Чётко очерченные позвонки гладкой спины. ‎Рёбра, мышцы — из-за тонкой кожи и отсутствия жира всё это было видно прекрасно, во всех анатомических подробностях. ‎ ‎Я где-то читал, что для того, чтобы успокоить человека, нужно его, ну там, погладить ласково и сказать чё-нить доброе. ‎ ‎Я положил руку на его костлявое понурое плечо. ‎ ‎— Ты обсыхай пока, а я в магаз схожу за бухлом. ‎ ‎Он посмотрел на меня измученно. ‎ ‎— Ну хочешь, со мной пошли. Тебе идёт быть голеньким. ‎ ‎Он показал мне средний палец, я рассмеялся и убежал. ‎ ‎Отстояв небольшую очередь в киоск с гордым названием «Райский хот-дог», я взял два райских со всеми добавками (корейская морковка, сыр, ананасы, фирменная сарделька), потом в «Пятёрочке» купил пива и всякой херни на закуску и поспешил обратно. ‎ ‎Умяв толстенный хот-дог, он спросил: ‎— А почему ты жил у родителей друга, а не дома? ‎ ‎— Из дома пришлось уйти. ‎ ‎— Почему? — Ему было искренне интересно. ‎ ‎— Потому что я маменькиному муженьку наебашил. ‎ ‎— Папе? — ахнул он. ‎ ‎— Почему папе? Папа уже лет пять как подох. Вите. Новый маменькин муж. ‎ ‎— А за что? ‎ ‎— Да хер его знает. Не по душе он мне. Раздражает. Бесит. Не знаю. Голос его. Внешний вид. Вымораживает прям. Какой-то новый мужик в хате. Прям трясло меня. Ну и так… Слово за слово, хуем по столу. Он мне. Я ему. И, в общем, стало понятно, что больше в родной квартире находиться мне нет никакой возможности. И я ему говорю: «Давай сделаем так, ты мне даришь фургон этот, а я в тот же день ‎сваливаю с хаты. Либо я тут буду жить, покуда суд всё не разменяет, несколько лет это займёт, и всё это время мы будем пиздиться! Каждый день!» Он крякнул… А он сам же мне этот фургон дал. Чтобы я работал. Вот я и работаю. А это же мерс настоящий, немецкой сборки! Ему сносу нет! Качество! Дойчланд убер алес! ‎ ‎— Это что значит? — спросил он слабым голосом. ‎ ‎— Хер его знает. Что-то на фашистском. Моя покойная бабушка блокадница говорила, что все они там в Европе фашисты. Ну и отдал он мне… Вот и езжу. Жду, покуда хату разменяют, да уж поселиться нормально… ‎ ‎Я вдруг услышал, как я говорю, услышал свой голос и замолк. ‎ Солнышко уже спряталось, а это значит, что было уже поздно. Реально ночь. ‎ Я сидел на кровати, а он лежал уже. ‎ И вдруг его тёплая нежная ладонь легла на мою руку, рядом с локтем. ‎ ‎— А как зовут-то тебя? ‎ ‎— А тебя? ‎ ‎— Макся… ‎ ‎— Макся, — улыбнулся я. — Ваня. ‎ ‎— Ваня… — улыбнулся он. ‎ ‎И отдался всепоглощающему сну. ‎ Я присосался к бутылке, но пиво не шло. Не лезло. ‎И я даже знал почему. ‎ Мой мозг уже нашёл «свою радость» и больше не хотел одурманиваться. Мозг больше не хотел забываться, он хотел действовать. И я начал действовать…