Он - мой единственный шанс не умереть этим летом

Я проснулся от прикосновений к моим волосам. ‎Я лежал, не открывая глаз, и медленно осознавал всю вселенную вокруг. ‎Кто я, где я. Кто трогает мои волосы… ‎ Он проснулся немного раньше и сейчас нежно, кончиками пальцев, водил по моим волосам. А когда решил указательным пальцем очертить мой нос, я вдруг неожиданно для самого себя клацнул зубами. ‎Он взвизгнул, заржал, бросился наутёк из фургона, но я схватил его за ногу, вернул на место и обездвижил, навалившись всем телом. Надавил на щёки, чтобы раздвинуть губы, и впился в них поцелуем. ‎Той же рукой я приспустил с себя трусы и горячим твёрдым членом прижался к его гладкому упругому бедру. ‎ ‎Совсем рядом заскрипели тормоза, остановились машина, открылась дверь, выпуская из салона громкую пошлятину: «Пусть луна нам светит ярко, обгоняем иномарку».‎ ‎ Мы расцепились и бросились одеваться. Перелезли на передние сиденья и поспешно уехали. ‎ ‎В самом начале утро было яркое, солнечное, весёлое. ‎Но к обеду всё затянуло тучами, стало сонно, лениво… ‎Да и работа не клеилась. ‎Заказы то вообще не приходили, а если и приходили, то откровенный шлак. ‎В конце концов, закончив заказ недалеко от места нашей речной стоянки, я решил плюнуть на всё и сойти с линии. В небольшом местном магазинчике купили пива и сосисок. ‎Разожгли костёр и уселись на берегу. ‎ ‎— Расскажешь, что у тебя там за траблы в семье? — сделав несколько больших глотков пива, спросил Макся. — Хотя если эта тема для тебя неприятна, то забудь. Проехали. ‎ ‎— Да не, почему? Просто у матери новый мужик появился, а я ему по голове наебашил, да и всё. Начал вот самостоятельную жизнь. Давно уж пора. ‎ ‎— А папа где? ‎ ‎— Да помер уж давно… ‎ ‎Его ладонь легла мне на затылок, и по моему хребту пробежали приятные мурашки. ‎ ‎— Прирезали в тюрячке… ‎ ‎— Господи! — ахнул он и замер. ‎ ‎— Я никогда не забуду, как он со мной обошёлся, когда мне четырнадцать лет было. Застукал он меня с одноклассником. Ну и начал, короче… Типа я петух опущенный… Со мной за одним столом сидеть нельзя. Руки мне нельзя подавать, и вообще прикасаться. Ну и всякое такое. Щас бы я, конечно, разбил ему чердак. А тогда ещё маленький был. Глупый, трусливый. Он меня пиздил, а я плакал и всё просил: «Не бей меня, папа. Папа прости!» ‎Потом посадили его. Он всё мутил там чё-то с кредитами, с паспортами. И в тюрячке так его и прирезали. Где-то там, при тюрьме в Забайкальском крае его и похоронили. Никто не поехал его тело забирать. С матерью он в разводе уже был. Родни у него не было. Так и подох. ‎ ‎— Прости… — тихо выдохнул он. ‎ ‎— Да не, нормально… ‎ ‎Я посмотрел на него и понял, что он уже прилично пьян. ‎Я продолжал: ‎ — Мать говорит, что его надо простить. Ну типа по-христиански. Но я не хочу его прощать. Хотя, наверно, и надо бы. Постоянно держать в сердце яд злобы тоже нехорошо. И знаешь… Я никому никогда не говорил этого… Но когда отец исчез из моей жизни, мне гораздо легче стало, свободнее. Я как будто бы освободился. Стал жить для себя. Щас вот ещё тёть Олю зарядил, чтоб квартиру мне подыскала. Она риелтор. ‎В общем, как-то так. ‎ ‎— А мой папаша тоже мудак был, — признался он, допивая одну бутылку и тут же открывая вторую. — Был у него бизнес хороший, магазин сантехники. Квартира, дача, машина. А потом он с каких-то хуёв начал наркоманить. Мне всегда казалось, что наркоманят только молодые. А он взрослый мужик, уже сорок лет. Ну и всё! Буквально за пару лет всё просрал. И жильё, и бизнес. Переехали из города в деревню эту проклятую. На последние деньги купили дом гнилой. ‎Он первое время ещё держался, пытался соскочить. А через пару лет опять начал. Ну и в запой ушёл, с сигаретой уснул и вместе с домом сгорел. ‎ ‎— Ты ж говорил, что он наркоманил. ‎ ‎— Да он… Когда было что наркоманить, то наркоманил, а когда не было, то бухал. Хорошо, хоть в момент пожара он один в доме был. ‎ ‎— Знакомая тема. У меня дядька так помер. ‎ ‎— Ну и мы, я с матерью и мелким братом, переехали к родственнице в соседнюю деревню, жить-то надо где-то. А у них там самим жить негде. Избушка на курьих ножках и пять человек. Мать с братом ещё поместилась, а мне уже элементарно места не хватило, и я в город махнул. Давно пора было. Терпеть не могу эти деревни. Это бычьё колхозное. ‎ ‎– Буллили тебя? — Я посмотрел на него. ‎ ‎Он кивнул. ‎ ‎— Били? ‎ ‎— Да уж лучше бы били! Так бы хоть следы остались какие-нибудь да можно было бы заяву в мусарню накатать. А они так… На словах издевались. Глумились… ‎ ‎— За что? Потому что узнали, что ты г… — Я не мог выговорить это слово. Сколько ни старался, но оно всё равно из меня не лезло. ‎ ‎— Городской я же был. Они и глумились. Измывались морально. Самоутверждались за мой счёт. Как я их всех ненавидел! И сбежал при первой возможности. А в городе попал в бригаду, которая крыши ремонтировала на пятиэтажках. Первую зарплату ещё получил. А потом прораба налоговая хлопнула. Чё-то у него не так там было, и они ему все счета заморозили. А он сказал: «Извините, пацаны, но раз меня налоговая въебала, то и я вас въебу. Денег нет. Никому. Нисколько». ‎Ну и вот и всё. Все ушли от него, и я ушёл. Двое суток шлялся по городу, как говно в проруби, а потом увидел тебя. ‎ ‎Я улыбнулся, глядя на него в темноте. ‎И вдруг осознал, что стало уже темно. ‎ Я поднёс бутылку к губам, но она обломала меня своей пустотой. Я потрепал его по плечу, встал кое-как и только сейчас понял, насколько я пьян, и попёрся к фургону. ‎Когда я дошёл и открыл железные двери, он набросился на меня и затащил в пустую жаркую тьму. ‎Начал сдирать с меня штаны, я хотел сказать что-то предупредительное, но только молча повиновался и даже приподнял таз, чтобы ему было проще меня оголить. ‎Когда всё кончилось, он откинулся на спину, закрыл лицо ладонями и замер. ‎Я тоже лежал тихо. Смакуя каждую крупицу такой нечаянной радости. И уже проваливаясь в сон, ощутил, как он прижимается ко мне, обнимает, зарывается лицом в моё плечо и засыпает вместе со мной.