Бесконечная история

Сначала был размытый, пробивающийся сквозь веки, свет. Потом тупая, глубокая боль, гнездящаяся где-то в левом плече и отдающая в бедро при каждой попытке пошевелиться. Потом запах — больничный, антисептик, с примесью чего-то хвойного. Потом звук — ровное попискивание монитора. Стас открыл глаза. Потолок был белый и незнакомый. Он моргнул раз, другой, пытаясь сфокусироваться. Во рту было сухо, как в пустыне. Тело казалось чужим, неповоротливым и налитым свинцом. Мысли ворочались медленно, обрывками: где он? Что случилось? Почему так хреново? Он скосил глаза вправо. Капельница. Трубки. Монитор с зелеными цифрами. Все это он опознал с профессиональной сноровкой человека, который не раз навещал раненых бойцов. Только теперь раненым был он сам. И еще он увидел Виктора. Тот сидел на стуле рядом с кроватью, откинувшись на спинку. Глаза закрыты, голова чуть склонена набок. Он был в вчерашней, мятой рубашке с расстегнутым воротником. Галстук отсутствовал. На подбородке темнела щетина — не дизайнерская небритость, а самая настоящая, двухдневная, какая бывает, когда человеку не до зеркала. Под глазами залегли глубокие, почти черные тени. Стас смотрел на него и пытался сложить пазл. Виктор здесь. В больнице. Спит на стуле. Выглядит как дерьмо. Сколько он здесь сидит? — Вить, — позвал Стас. Голос вышел хриплым, едва слышным. Он сглотнул, облизал пересохшие губы и попробовал снова: — Витя. Виктор открыл глаза мгновенно будто и не спал. Его взгляд, обычно спокойный и оценивающий, сейчас был диким, почти затравленным. Он уставился на Стаса так, будто не верил тому, что видит. — Стас, — выдохнул он, и голос у него сорвался. — Ты очнулся. — Ну, типа того, — прохрипел Стас. — Пить хочу. Виктор вскочил со стула, схватил с тумбочки стакан с водой, поднес к губам Стаса. Тот сделал несколько глотков, чувствуя, как живительная влага проходит в горло. Потом снова откинулся на подушку, переводя дух. — Ну и видок у тебя, — пробормотал он, разглядывая Виктора. — Ты вообще спал? — Ты серьезно? — Виктор сел обратно на стул и провел ладонью по лицу. — Ты лежишь с дыркой в плече, а спрашиваешь про мой вид? — Ну так я-то в порядке. А ты выглядишь как зомби. — Я двое суток здесь сижу, — сказал Виктор, и в его голосе прорезалась та самая интонация, которую Стас знал слишком хорошо — смесь раздражения и чего-то еще, чему он пока не находил названия. — Двое суток, Стас. Ты пропал. Ты просто взял и пропал. Я звонил — тишина. Написал — тишина. Пришлось звонить Кравченко, чтобы узнать, что тебя выдернули на операцию. — Леха там как? — спросил Стас, потому что это было первое, что пришло в голову, и потому что он еще не до конца проснулся. — Леха в порядке! — прорычал Виктор. — А ты — нет! Ты, блядь, в реанимации лежал! Ты потерял столько крови, что врачи боялись за твою жизнь! Ты... Он замолчал и отвернулся к окну. Потом снова повернулся, и Стас увидел, что у него трясутся руки. Пальцы, обычно твердые и точные, сейчас дрожали так, что Виктору пришлось сцепить их в замок на коленях. — Ты дебил, Смирнов, — сказал он тише, но с тем же напором. — Ты полез в самое пекло. Почему ты всегда лезешь в самое пекло? — Потому что это моя работа, — ответил Стас. Он смотрел на руки Виктора, на его сцепленные пальцы, и что-то внутри у него медленно проворачивалось. — Вить, у тебя руки трясутся. — Я знаю. — Сильно. — Я знаю! — Виктор раздраженно встряхнул кистями, но это не помогло. — Двое суток без сна, без нормальной еды, на адреналине. Это физиология, а не... не что-то другое. — Ага, физиология, — медленно повторил Стас. — А круги под глазами? Тоже физиология? — Иди ты. — Не могу. Лежу. Виктор издал нечто среднее между смешком и стоном. Потом снова провел ладонью по лицу, на этот раз медленнее, и Стас увидел, какие у него красные глаза. Не просто уставшие, а воспаленные, будто он тер их слишком часто. — Ты хоть понимаешь, — сказал Виктор глухо, глядя куда-то в стену, — что я подумал, когда увидел отчет? «Трое раненых, один в тяжелом состоянии». И твой телефон молчит уже сутки. Я же знал, Стас. Я сразу понял, что тяжелый — это ты. Не знаю, как понял. Просто понял. — И что? — И ничего. Приехал сюда. Врачей на уши поставил. Перевел тебя в отдельную палату. Дальше сидел и ждал. — Двое суток? — Двое. Стас замолчал. Он лежал и смотрел на Виктора, на его мятый воротник, на его темную щетину, на его красные глаза и дрожащие руки. И постепенно до него доходило. Не быстро, мозг еще был затуманен лекарствами, но верно. Виктор Вяземский. Человек, которого боится вся компания, который прошел девяностые и который может взглядом заставить людей жалеть о том, что они родились. Этот человек двое суток просидел у его кровати. Не ел. Не спал. Смотрел на монитор и ждал, когда он очнется. — Ты дурак, — сказал Стас негромко. — Я дурак? — Виктор поднял бровь, и это выражение на его измученном лице выглядело почти комично. — Это я-то дурак? Я не лез под пули. — Ты сидел здесь двое суток. Ты вообще смотрел на себя в зеркало? — Нет. И не собираюсь. — Правильно. Зрелище пугающее. Виктор фыркнул. Потом вдруг замолчал и посмотрел на Стаса долгим взглядом. — Ты жив, — сказал он, и это прозвучало не как констатация факта, а как что-то, что он сам себе повторял, чтобы поверить. — Это главное. Остальное — ерунда. — Ага, — согласился Стас. — Остальное ерунда. Кроме твоих трясущихся рук. Ты ими даже стакан сейчас не удержишь. — Удержу. — Давай проверим. — Не сейчас. — Вот именно. Потому что не удержишь. Виктор покачал головой, но в его глазах что-то потеплело. Он снова сел на стул, на этот раз ближе к кровати, и протянул руку. Аккуратно взял ладонь Стаса, ту, что без капельницы, и сжал ее. Пальцы у него все еще дрожали. — Я чуть с ума не сошел, — сказал он тихо. — Ты это понимаешь? Стас смотрел на их руки. Ладонь Виктора была холодной и не такой твердой, как обычно. Пальцы подрагивали. Но хватка все равно была уверенной. — Я в порядке, — сказал Стас. — Ну, почти. Плечо болит, нога болит, но в целом жить буду. — Будешь. Врачи сказали — восстановление займет месяца два. С бедром придется повозиться. Но ты здоровый, справишься. — Два месяца? — Стас поморщился. — Дерьмово. — Лучше, чем альтернатива. — Это да. Они помолчали. В палате было тихо, только монитор попискивал да за окном шумел ветер. Стас чувствовал, как тепло от ладони Виктора медленно проникает в его собственную руку, и это было странно — обычно он сам был тем, кто излучал тепло. Теперь они как будто поменялись местами. — Ты правда лазанью приготовил? — спросил он вдруг. Виктор моргнул. — Что? — Ты сказал, пока я спал. Про лазанью. Я смутно, но слышал. — Ты слышал? Я думал, ты в отключке. — Был в отключке. Но что-то долетало. Виктор усмехнулся — устало, но уже не так горько. — Да, я приготовил лазанью. Впервые, между прочим. Стояла в холодильнике, ждала тебя. Придется выбросить. — Жалко. — Ничего. Приготовлю еще. Когда ты отсюда выйдешь. — И скример будет? — Обязательно. Я уже нашел фильм. Корейский. Про девочку из колодца. — Господи, Вить, — Стас закатил глаза. — Ты неисправим. — Знаю. Они снова помолчали. Виктор все еще держал его за руку, и дрожь в его пальцах постепенно утихала. Стас чувствовал, как внутри у него разворачивается не сюсявость, не признание, а какая-то простая, спокойная уверенность. Как будто последние кусочки пазла наконец встали на место. Он все понял без слов. Понял, почему Виктор сидел здесь двое суток. Понял, почему у него тряслись руки. Понял, что теперь точно все будет в порядке — не потому что раны заживут, а потому что он больше не один. И никогда не будет. — Знаешь, — сказал он наконец, — ты, конечно, выглядишь как дерьмо. Но я рад, что ты здесь. — Это самое романтичное, что ты мне когда-либо говорил, — отозвался Виктор. — Я серьезно. — Я тоже. Виктор сжал его ладонь еще раз на секунду крепче, словно проверял, что она все еще здесь, все еще теплая. Потом отпустил и встал. — Пойду найду врача. Пусть проверят тебя. И еще — нужно сказать, что ты очнулся. А то медсестры уже боятся сюда заходить. — Ты их запугал? — Не специально. Просто я был не в настроении. — Ты и не в настроении — это ядерное оружие. — Что-то вроде того. Он подошел к двери, взялся за ручку, но на секунду задержался. — Стас, — сказал он, не оборачиваясь. — А? — Не делай так больше. — Я постараюсь, — ответил Стас. — Но работа у меня такая, Вить. Сам знаешь. Виктор кивнул и вышел. Стас остался один в палате с капельницей, с пикающим монитором, с болью в плече и бедре. Но одиночество не давило. Потому что он знал: за дверью, в коридоре, стоит человек с трясущимися руками и кругами под глазами, который двое суток не спал и не ел, ожидая, когда он очнется. И это было все, что ему нужно знать.