Бесконечная история

На третий день Стас уже мог сидеть. На пятый — вставать с койки и доковыливать до туалета, опираясь на костыль и матерясь сквозь зубы. Врачи сказали, что с бедром ему повезло: касательное ранение, кость не задета, мышцы заживут, но первое время придется беречь ногу. Плечо болело меньше — рана была глубже, но зашили хорошо. Главный хирург, пожилой мужик с лицом человека, который видел все, что только можно увидеть в полевой медицине, сказал, что через месяц Стас сможет вернуться к тренировкам, а через два — к полноценной службе. — Два месяца, — проворчал Стас, когда врач ушел. — Я сдохну от скуки. — Не сдохнешь, — сказал Виктор, который сидел на стуле у окна и читал что-то в планшете. — Я тебе фильмов принесу. — Ужасов? — Обязательно. Виктор приезжал каждый день. Обычно вечером, после работы, иногда днем, если удавалось вырваться. Он завалил палату фруктами, которые Стас не ел, и книгами, которые Стас не читал. Привез ноутбук, чтобы можно было смотреть кино. Привез домашний плед — темно-серый, мягкий, пахнущий его квартирой. Стас, увидев плед, хмыкнул и ничего не сказал, но вечером завернулся в него и уснул быстрее обычного. Сегодня был шестой день. За окном моросил дождь, в палате было тепло и тихо. Стас сидел на кровати, откинувшись на подушки, и смотрел в потолок. Плечо под бинтами чесалось, бедро ныло к перемене погоды, настроение было паршивое. Дверь открылась без стука — Виктор вошел, держа в одной руке бумажный пакет, а в другой — стакан с кофе. — Принес еду, — объявил он. — Мясо с овощами, рис. И бульон. — Бульон? — Стас скривился. — Я что, больной? — Ты больной. У тебя написано в карте «тяжелое ранение». Пей бульон и не выделывайся. Виктор поставил пакет на тумбочку, достал контейнеры, открыл один и сунул Стасу в руки ложку. Стас принял ее с видом человека, который сдается перед превосходящими силами противника. — Ты сегодня рано, — заметил он, размешивая бульон. — Совещание отменили. Идиоты из юридического опять прислали не тот договор. Я сказал, что если они не исправят к завтрашнему утру, я лично приеду к ним в офис. — И они испугались? — Еще как. — Бедные люди. — Они получают зарплату. Пусть отрабатывают. Стас хмыкнул и принялся за еду. Мясо было мягким, овощи в меру пряными. Виктор, судя по всему, опять заказывал из ресторана, который знал, как кормить выздоравливающих. Или, может, готовил сам, но Стас сомневался. У Виктора было мало времени. Сам Виктор сидел на стуле, откинувшись на спинку, и смотрел на Стаса. Не с привычной легкой иронией, а как-то иначе. Внимательнее. Стас заметил это краем глаза, но не подал виду. — Ты чего? — спросил он, дожевывая. — Ничего. — Врешь. — Не вру. Просто смотрю. — На что? — На тебя. Ты выглядишь лучше, чем три дня назад. — Я выгляжу как мужик, который неделю не брился и не мылся нормально. От меня, наверное, несет больницей. — Не несешь. Тут медсестры стараются. — Ага, одна вчера зашла и сказала, что у меня аура тяжелая. Я ей ответил, что это не аура, а тошнота от обезболивающих. Виктор улыбнулся. Потом встал, прошелся по палате, подошел к окну. За окном дождь все моросил, размывая огни города в мутное месиво. — Стас, — сказал он, не оборачиваясь. — А? — Я хочу тебе кое-что сказать. Стас отложил ложку. По прямой напряженной спине Виктора он понял, что разговор будет серьезным. И внутренне приготовился. Не к чему-то конкретному, а просто как перед боем: собрался, выдохнул и стал ждать. — Ну, говори, — сказал он. Виктор повернулся. Руки он держал в карманах брюк — жест, который у него означал, что он нервничает, хотя никто, кроме Стаса, этого бы не заметил. — Когда ты был там, на операции, я чуть с ума не сошел. Я тебе это уже говорил, но я хочу, чтобы ты понял полностью. Я сидел в этой палате и думал о том, что ты можешь не очнуться. И я понимал, что если ты не очнешься, я теряю не просто друга. Не просто хорошего знакомого. Я теряю человека, который... Он замолчал, подбирая слова. — Человека, который? — подсказал Стас. — Который стал для меня важнее, чем кто-либо за очень долгое время. Важнее, чем я сам ожидал. Важнее, чем я хотел признавать. Стас молчал. Он смотрел на Виктора и видел, как тот стоит у окна — в дорогой рубашке, с идеальной стрижкой, но с тем же невыспавшимся лицом, с теми же кругами под глазами, которые не прошли за эти дни. И руки в карманах, и плечи чуть приподняты — защита, которую он не включал сознательно, но которая срабатывала сама. — Я хочу, чтобы мы встречались, — сказал Виктор. Голос у него был ровный, но Стас слышал в нем ноту, которой раньше не было. — По-настоящему. Не как два мужика, которые ходят в кино и обнимаются на диване. А как пара. Я хочу быть с тобой. Он выдохнул и замолчал. В палате стало тихо. Только монитор попискивал да дождь барабанил по стеклу. Стас смотрел на Виктора. Виктор смотрел на Стаса. Пауза затянулась. — Стас? — позвал Виктор. — Ты хоть что-нибудь скажешь. Стас моргнул. Потом нахмурился. — А я думал, мы уже... — Что «уже»? — Ну, — Стас неопределенно повел рукой, — встречаемся. Типа того. Я думал, это само собой разумеется. Виктор уставился на него. — Ты думал, мы уже встречаемся? — Ну да. А что, нет? — Мы ни разу это не обсуждали. — А зачем обсуждать? — искренне удивился Стас. — Ты меня таскаешь в кино каждую неделю, кормишь уткой, покупаешь тапки и кружку. Я у тебя на диване сплю практически. Ты сидел здесь двое суток, пока я был в отключке. По-моему, это очевидно. Виктор открыл рот. Закрыл. Потом потер переносицу двумя пальцами. — Стас, — сказал он медленно, — люди обычно проговаривают такие вещи словами. — Ну вот ты проговорил. Я услышал. Я согласен. — Ты... согласен? — А ты думал, я откажусь? — Стас хмыкнул. — После всего, что было? После утки по-пекински? Я что, дурак? — Ты невыносим, — сказал Виктор, но в его голосе уже не было напряжения. Он шагнул к кровати, сокращая расстояние. — Ты абсолютно невыносим. Я тут стою, признаюсь тебе, волнуюсь как подросток, а ты... — А что я? — Стас смотрел на него снизу вверх, потому что Виктор подошел вплотную. — Я практичный. Я уже все понял. Ты просто тормоз. — Это я тормоз? — Ну а кто? Я-то думал, у нас все решено. Виктор покачал головой. А потом наклонился и поцеловал его. Это не был страстный поцелуй. Не был долгим или мокрым. Это был осторожный первый поцелуй. Губы у Виктора были сухие и чуть шершавые, и он пах кофе и дождем. Стас замер на секунду просто от неожиданности, а потом неуклюже ответил, потому что полулежал на подушках. Когда Виктор отстранился, его лицо было ближе, чем когда-либо. Стас видел каждую морщинку у его глаз, каждую серебряную нитку в седых висках. — Ну вот, — сказал Виктор тихо. — Теперь точно все решено. — Ага, — выдохнул Стас. — Решено. Потом он нахмурился. — Слушай, Вить. — Что? — А сегодняшний день надо запоминать? Ну, дата? Как годовщина? Виктор моргнул. — В смысле? — Ну, когда люди встречаются, они же запоминают дату. Типа, день начала отношений. А то я забуду, а ты потом обидишься. — Стас, — сказал Виктор с выражением лица, которое бывало у него только при общении с особо тупыми финансистами, — ты серьезно сейчас? — Абсолютно. Я тебя знаю. Ты любишь систематизировать. Ты, наверное, уже записал куда-нибудь в календарь. — Я не записывал. — А надо бы. Стой, у меня телефон где? Он начал шарить по тумбочке, ища телефон. Виктор смотрел на него, и уголки его губ дрожали. — Ты хочешь поставить напоминалку на годовщину наших отношений. Прямо сейчас. — Ну да. А что такого? Я практичный. — Ты невозможен. — Это ты говоришь раз в неделю. Так, нашел. Какое сегодня число? — Двенадцатое. — Двенадцатое, — пробормотал Стас, тыча в телефон. — Так, «годовщина». Галочка. Уведомление за день. Все. Он отложил телефон и поднял глаза на Виктора. — Готово. Виктор сидел на краю кровати и смотрел на него с выражением, в котором смешивались изумление, нежность и желание смеяться. — Ты только что занес в календарь годовщину отношений, — сказал он, — через минуту после того, как я тебя поцеловал. Впервые. — А что, надо было подождать? Лучше сразу, пока не забыл. — Ты не спросил, согласен ли я на эту дату. Может, я хотел другую. — Какую другую? Мы только что договорились. — Может, я хотел, чтобы годовщина была в день первого ужина. Или первого фильма ужасов. — Первый ужин был когда? — Стас наморщил лоб. — Я не помню. — Вот именно. Поэтому двенадцатое — хорошая дата. Ты ее все равно забудешь. — Не забуду! У меня напоминалка. — Которая сработает через год. Ты ее увидишь через год. Надеюсь. — Увижу. Я ответственный. Виктор закатил глаза. — Господи, Стас. И поцеловал его снова. На этот раз поцелуй был дольше и увереннее. Виктор одной рукой уперся в подушку, другой — придержал Стаса за здоровое плечо, и Стас ответил, и это было странно, потому что он никогда не целовался с мужчиной, но с Виктором это было не странно. С Виктором это было нормально. Как все, что они делали вместе. Нормально и правильно. Когда они разомкнулись, Стас сказал: — Слушай, а ты правда не устроишь истерику, если я забуду? Ну, там, про месяц отношений или в какой рубашке ты был? — Я не устраиваю истерики, — сказал Виктор, все еще держа его за плечо. — Ты меня с кем-то путаешь. — Я тебя ни с кем не путаю. Я просто знаю, как это бывает. Бывшие устраивали истерики из-за дивана, помнишь? А это посерьезнее дивана. — Это другое. — Да ну? Ты уверен? Потому что мне казалось... — Стас. — Что? — Заткнись. Виктор наклонился и поцеловал его в третий раз. Стас попытался что-то возразить, но слова потерялись где-то по дороге. В конце концов, всегда можно будет обсудить это позже. Когда они снова отстранились друг от друга, Виктор сел на стул — на этот раз ближе к кровати, так что его колено касалось края матраса. Он взял руку Стаса в свою и сжал ее. — Значит, встречаемся, — сказал Стас, глядя на их переплетенные пальцы. — Официально. — Официально. — С напоминалкой. — С напоминалкой, блядь. — Ну а что, это удобно. Будешь беситься, что я забыл, а я такой — опа, смотрю в телефон, а там «годовщина». И бежать за цветами. — Ты? За цветами? — Ну, за уткой. Или за чем ты там любишь. — Я люблю лазанью. — Значит, за лазаньей. Виктор тихо засмеялся. Глаза у него были уставшие, но в них больше не было того напряжения, что держало его последние дни. Он все еще сжимал ладонь Стаса. — Знаешь, — сказал он, — когда я пришел к тебе в больницу в первый день, я вообще не думал о том, что будет дальше. Я просто хотел, чтобы ты выжил. Остальное было неважно. — А теперь? — А теперь я хочу, чтобы ты выжил, выздоровел и больше никогда не лез под пули. Но если полезешь — я хотя бы буду знать, что ты мой парень. — Твой парень? — Стас приподнял бровь. — Это так теперь формулируется? — Это так формулируется. — Ладно. Я не против. Только ты тоже мой парень. — Само собой. Стас откинулся на подушки. Он чувствовал себя странно: уставшим, но одновременно наполненным какой-то новой, незнакомой энергией. Все изменилось. И в то же время ничего не изменилось — они все так же сидели в палате, дождь все так же барабанил в окно, Виктор все так же говорил суховато и иронично. Просто теперь между ними было нечто другое. Нечто, что наконец-то было названо своим именем. — Слушай, Вить. — М? — Ты устал. У тебя круги под глазами до сих пор. Шел бы домой, а? — Я побуду еще немного. — Ладно. Тогда доставай ноутбук. — Зачем? — Будем смотреть кино. Ты же принес какой-то фильм, я знаю. У тебя в сумке. Виктор посмотрел на свою сумку, потом на Стаса. — Там хоррор. — Я догадался. Тащи. — Ты уверен? Тебе нельзя волноваться. — Вить, я неделю лежу в кровати и смотрю в потолок. Хоррор — это лучшее, что случилось со мной за последние шесть дней. Кроме тебя. — Ты мне льстишь. — И не думал. Давай уже. Виктор достал ноутбук, поставил его на тумбочку боком, чтобы обоим было видно. Потом подвинул стул еще ближе и сел так, чтобы его плечо касалось плеча Стаса. Стас, не глядя, положил голову на это плечо — привычным движением, которое за последние месяцы стало таким же естественным, как дышать. — На чем мы остановились в прошлый раз? — спросил Виктор, открывая файл. — На том, что ты садист, а я страдаю. — А, точно. Продолжим. Фильм начался. На экране замелькали кадры мрачного леса, тягучая музыка поползла из динамиков. Стас вздохнул и приготовился орать. И где-то через полчаса, когда очередной скример выбросил его из полузабытья, он заорал, дернулся, вцепился в руку Виктора, а Виктор хрипловато заржал в голос, совершенно довольный.