Бесконечная история

Это началось как-то само собой, как и все у них начиналось. На второй неделе больничного заточения Стаса Виктор приехал вечером с бумажным пакетом из «Мейера», того самого тихого ресторана, где прошла их первая встреча. Стас узнал логотип на пакете и приподнял бровь. — Ты специально туда поехал? — Нет, — сказал Виктор, ставя контейнеры на тумбочку. — Просто попросил Михаила забрать. Ты говорил, что у них лучшая говядина в городе. — Я говорил это месяц назад. — Я запомнил. В тот вечер они ели говядину с картофельным гратеном, и Стас, жуя, думал о том, что это не просто еда. Это та самая еда, с которой они начинали. Когда они еще не знали друг друга. На следующий день Виктор приехал с пакетом из китайского ресторана, где они ели «горячий горшок» после первого похода в кино на ужасы. — Ты серьезно? — спросил Стас, заглядывая в контейнеры. — Ты говорил, что хочешь острого. — Я говорил это три дня назад. — Я помню. Там свинина в кисло-сладком соусе и рис. Не такое острое, как хого, но тебе пока нельзя слишком острое — врач сказал, что это мешает заживлению. — Ты и с врачом разговаривал? — Да. Сегодня утром. Позвонил спросить про твою диету. Стас отложил палочки и посмотрел на Виктора долгим взглядом. — Ты позвонил врачу, чтобы узнать, что мне можно есть. — Да. А что такого? — Вить, ты глава компании. У тебя совещания, контракты, тысяча человек в подчинении. А ты звонишь врачу спрашивать про мою диету. — Я делегирую, — сказал Виктор, открывая свой контейнер. — Замов у меня много. А ты один. И так оно и закрепилось. К третьей неделе больничного это стало ритуалом, таким же незыблемым, как пятничные ужины до ранения, как вечерние звонки, как обмен мемами. Каждый вечер, в семь или в восемь, Виктор входил в палату с пакетом из очередного ресторана — из тех, где они побывали за последние полгода. Иногда это был ресторан, где они ели осетинские пироги. Иногда — стейк-хаус, где Стас впервые платил сам. Иногда — японский, где они встретили Артура. Виктор, казалось, вел какой-то невидимый список и методично по нему проходился. — Это у тебя что, ностальгический тур? — спросил Стас однажды, когда перед ним оказался рамен из того самого японского ресторана. — Ты специально их всех объезжаешь? — Да, — спокойно ответил Виктор. — Мне нравится. — Что именно? — Вспоминать. Каждый раз, когда я туда захожу, я помню, что мы там делали и о чем говорили. Это приятно. Стас хотел съязвить, но не стал. Потому что понимал: он и сам это помнил. Помнил, как в первый раз увидел Виктора живьем и чуть не подавился водой. Помнил, как они сидели в кофейне после второго фильма, и Виктор комментировал кинематографические ляпы. Помнил, как тот смеялся над ним в «Доме ужасов». Все эти места теперь были частью их общей истории. Вечера в больнице приобрели свою, неизменную структуру. Сначала Виктор приходил — всегда с пакетом, иногда с кофе для себя, иногда с каким-нибудь журналом или новой игрой для приставки. Потом раскладывал еду на тумбочке, Стас пристраивался поудобнее, и они начинали есть. Потом Стас ныл. Потом Виктор подкалывал его. Потом Стас подкалывал в ответ. Потом Виктор рассказывал, как прошел день. Сегодня Стас ныл с самого начала. Прямо с порога. — Меня сегодня мыли, — объявил он мрачно, едва Виктор переступил порог. Виктор поставил пакет с едой и вопросительно поднял бровь. — Обтирали, — уточнил Стас. — Губкой. Я чувствую себя младенцем. Или стариком из дома престарелых. Никакой личной жизни. Я хочу душ, Вить. Просто встать под горячую воду и стоять там час. — Тебе нельзя душ. Повязки. — Я знаю! Я все знаю! Но чешется, блядь! Все чешется! — Стас поскреб здоровой рукой край бинта, выглядывающий из-под больничной рубашки. — И медсестры эти. Сегодня новая пришла. Молоденькая. Увидела меня и говорит: «Ой, а вы правда такой большой?» Я говорю: «Нет, я на стероидах, сейчас слезу и буду полтора метра». Она обиделась. — Зачем ты так с медсестрами? — Виктор сел на стул, открывая контейнеры. Сегодня была итальянская доставка — паста с морепродуктами и салат. — Я устал, — буркнул Стас. — Устал быть большим и мужественным. Я хочу быть маленьким, ворчливым и никому не нужным. — Ты уже ворчливый. И быть маленьким у тебя не получится. Слишком заметный. — Это оскорбление? — Комплимент. Ешь пасту. Стас взял вилку и начал есть. Паста была хорошая — сливочный соус, креветки, мидии. Повар явно знал свое дело. Он ел и чувствовал, как раздражение понемногу отступает. — Ладно, — сказал он через несколько минут. — Еда хорошая. Можешь жить. — Спасибо за разрешение. Как плечо? — Ноет. Но меньше, чем вчера. Врач сказал, заживление идет хорошо. Но бедро все еще дерьмово. Ходить могу, но к концу дня болит сильнее. — Ты ходил сегодня? — До коридора и обратно. Два раза. На рекорд не тянет, но хоть не залежался. Виктор кивнул и отрезал кусочек хлеба. Они ели молча несколько минут. За окном темнело, в палате горел мягкий свет лампы, по телевизору без звука мелькали кадры вечернего выпуска новостей. — А у тебя как день прошел? — спросил Стас, прожевывая креветку. — Рассказывай. Мне нужно знать, что за пределами этой палаты есть жизнь. Виктор отложил вилку и откинулся на стуле. — Ну, во-первых, я уволил начальника аналитического отдела. — Что? — Стас чуть не поперхнулся. — Совсем? — Совсем. Он провалил квартальный прогноз. Не просто ошибся в цифрах, а пытался скрыть ошибку, подделав отчеты. Мой финансовый директор это заметил и пришел ко мне. — И что ты сделал? — Вызвал его. Спросил, правда ли это. Он начал врать дальше. Тогда я показал ему документы и сказал, что если он не напишет заявление по собственному, я передам дело в службу безопасности для проверки на предмет мошенничества. Он написал. — Жестко. — Справедливо. Я не терплю вранья. Ошибки можно исправить. Вранье — нельзя. Стас кивнул. Он знал это о Викторе — тот был жестким руководителем, но никогда не наказывал за честные промахи. Вранье и попытка манипуляции были красной линией. — А остальное? — спросил он. — Остальное рутина. Совещание с юристами, три часа обсуждения нового контракта с поставщиками из Средней Азии, смета на следующий квартал. Я просидел над ней весь полдень и, кажется, нашел ошибку, которую до меня никто не заметил. Завтра буду разбираться с бухгалтерией. — Ошибку? В смете? Ты сам сидел и проверял цифры? — Я не доверяю бухгалтерии, — Виктор пожал плечами. — Они хорошие специалисты, но у них нет моего опыта. Иногда я нахожу то, что они пропустили. — Ты невыносим, — сказал Стас с чувством. — Ты реально сам перепроверяешь сметы. После работы. Вместо того чтобы отдыхать. — Это и есть мой отдых. Когда я считаю цифры, я не думаю о других проблемах. — А о других проблемах — это, например, обо мне? — О тебе я думаю в перерывах между цифрами. — Это романтично. — У нас никогда не было романтики. — Ну да. У нас были скримеры и утка по-пекински. Это лучше романтики. Виктор улыбнулся тепло, одними уголками губ. Стас поймал себя на том, что смотрит на него и чувствует, как внутри разливается спокойствие. Та самая вечерняя благодать, которая наступала теперь каждый день. Когда боль отступала, еда была вкусной, а напротив сидел человек, с которым можно было говорить обо всем или молчать. — А Михаил как? — спросил Стас. — Все еще ворчит? — Михаил всегда ворчит. Сегодня он сказал, что я работаю слишком много и что если я не возьму выходной в ближайшее время, он подаст в отставку. — Он каждый месяц грозится подать в отставку. — И каждый месяц я ему повышаю зарплату. Это наш ритуал. — У всех свои ритуалы. Виктор кивнул. Потом взял пустые контейнеры и сложил их в пакет. Стас смотрел, как он двигается и думал, что за эти месяцы привык к этому зрелищу. К тому, как Виктор убирает со стола после ужина, как заваривает чай, как садится обратно на стул и кладет ногу на ногу. Сегодня чая не было — Виктор принес кофе в термосе. Хороший кофе, из той кофейни, в которую они ходили после третьего или четвертого фильма. Стас помнил: он тогда пил черный, Виктор — капучино. И Виктор, разумеется, запомнил. — Держи, — Виктор протянул ему стакан. — Черный, без сахара. — Ты помнишь, что я пью. — Я всегда это помнил. Ты просто не спрашивал. Стас сделал глоток. Кофе был именно таким, как он любил, — горьким, крепким, горячим. Он пил маленькими глотками и чувствовал, как внутри разливается тепло уже не от еды, а от осознания, что кто-то знает о нем такие мелочи. И считает их важными. — Знаешь, что странно? — сказал он, глядя в стакан. — Что? — Я лежу здесь уже почти три недели. У меня дырка в плече, нога болит, я сплю в больничной рубашке, которая завязывается на спине. Это должно быть самое хреновое время в моей жизни. А на самом деле... на самом деле это не так. — А как? — Хорошо, — Стас поднял глаза на Виктора. — Ты приезжаешь каждый день. Привозишь еду из ресторанов, в которые мы ходили. Терпишь мое нытье. Рассказываешь про свою работу. Я сижу тут, ем пасту и слушаю, как ты уволил очередного идиота. Это... уютно. — Ты находишь уют в том, что я кого-то увольняю? — Я нахожу уют в том, что ты делишься этим со мной. Ты мог бы сидеть дома, отдыхать после работы. А ты едешь сюда. Через весь город. Виктор помолчал, глядя на свои сцепленные на колене пальцы. — Я еду сюда, потому что дома мне делать нечего, — сказал он наконец. — Квартира пустая. Там нет никого, кто жалуется на медсестер, просит лазанью и орет от скримеров. — То есть я — твое развлечение? — Ты — мой человек. Это было сказано просто, без нажима, как констатация факта. Стас моргнул и почувствовал, как внутри что-то тепло сжимается. — Ну, — сказал он, — тогда ладно. Тогда я продолжу ныть. — Продолжай. Я слушаю. — У меня чешется под бинтами. Прямо сейчас. — Где именно? — На плече. Возле шва. — Не чеши. — Я знаю. Но чешется. — Потерпишь. — Я терплю уже три недели. Я святой. — Ты не святой. Тебе просто некуда деваться. Стас фыркнул, но спорить не стал. Он допил кофе и отдал стакан Виктору, который убрал его в пакет к контейнерам. За окном совсем стемнело, осенний вечер опустился на город, зажглись фонари, дождь прекратился. — А завтра что? — спросил Стас. — Завтра будет ужин из «Мейера», — ответил Виктор. — Говядина с гратеном, как в первый раз. Я уже заказал. — Ты заказал за день? — Я планирую заранее. У тебя завтра осмотр у хирурга в четыре. Я приеду после осмотра, расскажешь, что сказали. Потом ужин. Потом, если захочешь, можем включить тот корейский хоррор — ты его так и не досмотрел. — Ты и осмотр помнишь. — У меня календарь. Стас покачал головой. Он представил себе календарь Виктора. Должно быть, там между «совещание с юристами» и «проверка сметы» стояло: «привезти Стасу ужин», «спросить про плечо», «заказать кофе без сахара». И эта мысль была такой теплой, что он даже не стал ее комментировать. Просто запомнил. — Ладно, — сказал он. — Приезжай после осмотра. Я расскажу, что сказал хирург. А потом хоррор. — Ты уверен? Тебе нельзя волноваться. — Мне три недели нельзя волноваться. Я уже заволновался от скуки. Давай хоррор. — Договорились. Виктор встал, собрал вещи и подошел к кровати. Стас задрал голову, подставляясь для поцелуя. Это тоже стало ритуалом: один короткий поцелуй на прощание. — Спокойной ночи, — сказал Виктор, выпрямляясь. — Спокойной. Не работай допоздна. — Постараюсь. — И не проверяй смету перед сном. Это вредно. — Это успокаивает. — Ты больной. Виктор ушел. Стас остался лежать в палате, глядя на дверь, за которой стихали шаги, и чувствовал, как внутри оседает то самое привычное тепло. Он взял телефон и написал: «Спасибо за еду. И за кофе. И за то, что помнишь». Ответ пришел через минуту: «Я все помню. Спокойной ночи». Стас отложил телефон и закрыл глаза. Завтра будет осмотр, завтра будет новый ужин, завтра будет хоррор, на котором он снова будет орать. И это рутина и забота были лучшим, что с ним случилось за чертовски долгое время. Он уснул с улыбкой. Впервые за три недели у него ничего не чесалось.