Бесконечная история

Виктор поймал себя на этой мысли в четверг вечером, когда стоял в лифте, поднимаясь на свой этаж. Мысль была простая и немного пугающая: он ждал. Он реально ждал, когда двери откроются, когда он войдет в квартиру, когда увидит Стаса. Не просто знал, что тот там, а ждал, с каким-то детским, давно забытым предвкушением. День был дерьмовый. Партнеры из Средней Азии опять поменяли условия контракта в последний момент, юридический отдел прислал документы с ошибками в суммах, а его новый начальник аналитики, тот самый, которого он назначил после увольнения предыдущего, умудрился перепутать квартальные показатели. Виктор орал. Не так, как Стас на плацу, без мата и без размахивания руками. Просто говорил медленно, и от этого было только страшнее. Но к вечеру голос сел все равно. И вот теперь он стоял в лифте с пакетом продуктов (по дороге заехал на рынок — взял нормального мяса, овощей, специй, которые собирался опробовать в новом рецепте), и единственное, чего он хотел, это войти в квартиру, снять наконец пиджак и услышать, как Стас говорит: «О, Вить, ты сегодня рано». Или: «Ты чего такой злой?» Или просто: «Привет». Раньше он возвращался в пустую квартиру. Там было тихо, чисто и никак. Теперь в квартире жил Стас, и это меняло все. Двери лифта разъехались. Виктор подошел к своей двери, открыл замок и шагнул внутрь. — Привет, — донеслось из гостиной. Стас вышел в прихожую. Выглядел он уже гораздо лучше, чем неделю назад, не бледный, не потный, двигался почти нормально, только чуть прихрамывал. Он подошел, привычным движением забрал у Виктора пакет, поставил его на пол у вешалки, а потом обнял. Просто обнял крепко, по-медвежьи, одной рукой (вторая еще не работала в полную силу), и ткнулся лбом в плечо Виктора. — Ты сегодня поздно, — сказал он в ткань пиджака. Виктор осторожно прижал его к себе, чтобы не задеть больное плечо, и поцеловал в висок. Это тоже стало ритуалом, который возник сам собой в первую неделю после выписки и с тех пор не нарушался. Приветственный поцелуй в висок. Сухой, короткий, но обязательный. — Совещание затянулось, — сказал он, отстраняясь. — Юридический отдел — это сборище идиотов. — Все еще? — Все еще. Я их разгоню когда-нибудь. — Разгони. Будет меньше бумаг. Виктор снял пиджак, повесил его в шкаф в прихожей, переобулся в домашние тапки. Стас уже уковылял обратно на диван, и оттуда донеслось: — Ты принес мясо? — Да. И овощи. Будет рагу. — Опять рагу? — В прошлый раз тебе понравилось. — Ну да, но это было в понедельник. Сегодня четверг. Два раза за неделю рагу — это перебор. — Сегодня другое рагу. С красным вином и грибами. Лежи и не ной. — Я не ною, я конструктивно критикую, — отозвался Стас, но Виктор уже ушел на кухню. Готовил он в этот вечер долго, с удовольствием резал овощи, обжаривал мясо, помешивал соус. Из гостиной доносились звуки очередного боевика: взрывы, выстрелы, чей-то напряженный голос. Потом Стас заорал не от страха, а от души: — Да куда ты полез!!! У него же пулемет!!! Обойди слева, дебил!!! Виктор выглянул из кухни. Стас сидел на диване, подавшись вперед, и активно жестикулировал здоровой рукой перед экраном. — Ты фильму подсказываешь? — спросил Виктор. — Он тупит! У него позиция невыгодная, а он ломится в лоб! — Это герой. — Это дебил, а не герой. Я бы его на полигон отправил, пусть побегает. — Ты всех отправляешь на полигон. — Потому что у меня все дебилы. Кроме тебя. — Спасибо. — Не за что. Готовь давай. Виктор вернулся к плите, и на губах у него сама собой появилась улыбка. Он вспомнил, как полгода назад возвращался в пустую квартиру. Ужин в одиночестве, если вообще был ужин. Теперь он готовил на двоих, и кто-то орал на героев боевиков в его гостиной, и это было лучшее, что можно было представить. За ужином Стас похвалил рагу, хотя и заметил, что в прошлый раз морковь была мягче. — Это потому что я добавил ее позже, — объяснил Виктор. — Если хочешь мягче, надо было класть в начале. Но тогда она теряет текстуру. — У нее появляется текстура каши, а это лучшая текстура. — Ты просто не разбираешься в кулинарии. — Я разбираюсь в гречке. И в мясе. Остальное — детали. После ужина Стас привычно настоял на том, чтобы помочь с посудой. Он не мог стоять долго, поэтому Виктор усадил его на барный стул у кухонного островка, вручил полотенце и позволил вытирать тарелки. Стас вытирал и ныл: что соус плохо отмывается, что ему скучно целыми днями сидеть дома, что врач опять продлил больничный еще на две недели, что он хочет уже нормально ходить, а не ковылять с костылем. — Потерпишь, — сказал Виктор, загружая посудомойку. — До конца месяца снимут швы, и начнешь реабилитацию. Я уже договорился с физиотерапевтом. — Ты уже договорился с физиотерапевтом? — Стас поднял бровь. — Когда? — В понедельник. — Ты мне не сказал. — Ты не спрашивал. — Вить, — Стас отложил полотенце. — Ты договариваешься за моей спиной с врачами, заказываешь мне доставку, готовишь ужины, покупаешь идиотские кружки. Я уже начинаю думать, что ты мной управляешь. — Я тобой не управляю, — Виктор закрыл посудомойку. — Я о тебе забочусь. Это разные вещи. — Ну да. Конечно. Стас взял свой костыль и заковылял в гостиную. Виктор пошел за ним. Фильм они досматривали вместе — Стас на диване, Виктор в своем кресле. Потом Стас перебрался поближе, и Виктор пересел на диван, и они сидели, привалившись друг к другу, пока по экрану шли титры. Потом был еще один фильм, на этот раз хоррор, который Виктор выбрал специально. Японский, про женщину, которая возвращается из мертвых, чтобы мстить своим обидчикам. Стас орал дважды: один раз когда она вылезла из колодца, второй раз когда она неожиданно появилась в зеркале. Виктор смеялся, Стас бросал в него подушкой. Когда выключали телевизор, Стас зевнул и потянулся. — Все, я спать. Устал быть храбрым. — Ты не был храбрым. Ты орал. — Орать — это моя форма храбрости. Ты не понимаешь. Виктор убрал пульт на место, поправил коробки с играми на полке, Стас днем снова играл и оставил их в алфавитном порядке, но одну почему-то задвинул не тем корешком. Виктор поправил. Потом выключил свет и пошел в спальню. Стас уже лежал в кровати на своей половине, под своим углом, в серой пижаме со Шредером. Он уже почти спал, но когда Виктор лег рядом, повернулся и, не открывая глаз, придвинулся к нему. Закинул руку на грудь, уткнулся носом куда-то в шею и пробормотал: — Ты теплый. — Ты тоже. — Я знаю. Виктор обнял его в ответ. Он лежал в темноте и чувствовал, как Стас постепенно засыпает — дыхание выравнивается, мышцы расслабляются. Через десять минут Стас уже спал. Через пятнадцать он, как обычно, завозился во сне и сграбастал Виктора в охапку, буквально притянул к себе, как медведь, и замер так. Это было их ночным ритуалом: Стас всегда сгребал его в объятья. Он делал это бессознательно, во сне, и никогда не помнил об этом утром. Виктор не возражал. Он лежал и думал. Они были знакомы всего полгода. Жили вместе меньше месяца. А уже сложилось все — ритуалы, привычки, эти вечерние посиделки у телевизора, это утреннее ворчание, эти объятья в постели. Кружка с Пикачу на тумбочке. Приставка, ровно стоящая на столике. Алфавитный порядок коробок с играми. Приветственный поцелуй в висок. Он больше не представлял себе жизнь без этого. Он не хотел представлять. И где-то в самой темной, самой глубокой из сторон его души, той, которую он никогда никому не показывал, жила мысль. Простая и ясная: он готов запереть Стаса дома, чтобы так было всегда. Чтобы он всегда был здесь, в безопасности, в тепле и рядом. Это было иррационально. Это было неправильно. Стас — взрослый мужик, командир отряда, профессионал. Он не захочет сидеть дома вечно. Да и сам Виктор знал, что не сделает этого, потому что уважал его, потому что свобода и воля были частью того, за что он Стаса полюбил. Но мысль все равно была. Темная, собственническая и очень-очень приятная. Виктор осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал Стаса в макушку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Работа, совещания, звонки. А вечером он снова вернется домой, Стас снова выйдет в прихожую, заберет у него пакет и ткнется лбом в плечо. И это будет снова. И снова. И снова.