Бесконечная история

Вечер был тихий и снежный. За окнами пентхауса медленно падали хлопья, укрывая замерзший пруд и голые деревья, в гостиной горел теплый свет торшера, и Стас лежал на диване, задрав ноги на подлокотник, в серой пижаме со Шредером. Правая рука уже почти восстановилась, он мог держать джойстик без боли, хотя иногда плечо еще ныло к перемене погоды. Он играл в тактический симулятор и матерился вполголоса. Виктор сидел в своем кожаном кресле с ноутбуком, но уже минут пятнадцать не смотрел в экран. Он смотрел на Стаса. На то, как тот хмурится, когда миссия идет не по плану. Как покусывает губу, выбирая оружие. Как его длинные, сильные пальцы с мозолями от многолетней работы с автоматом ловко управляются с джойстиком. — Ты опять на меня уставился, — заметил Стас, не отрываясь от игры. — Это преступление? — Нет. Но ты меня отвлекаешь. — Ты и так проигрываешь каждые пять минут. Я здесь ни при чем. Стас фыркнул и поставил игру на паузу. Повернулся на бок, лицом к Виктору, и посмотрел на него с задумчивым выражением. — Слушай, Вить, — начал он, — можно вопрос? — Валяй. — Почему ты вообще решил со мной начать отношения? Виктор отложил ноутбук на журнальный столик. Стас продолжал: — Ну, типа что ты во мне увидел? Я просто хочу понять. Я всю жизнь думал, что я — это такой набор из шрама, тяжелого взгляда и привычки орать на подчиненных. А ты со мной уже полгода возишься. Почему? Виктор помолчал, глядя на него. Потом сказал: — Тебе нужен честный ответ или вежливый? — Честный. Я вежливых от тебя не слышал ни разу. — Хорошо, — Виктор откинулся в кресле и скрестил руки на груди. — Самая первая мысль, да? Когда я тебя увидел? — Ну да. Самая первая. — Я подумал: «Блядь, какой же он красивый». В гостиной повисла тишина. Стас моргнул раз, другой. Потом открыл рот, закрыл и выдал: — Что? — Ты спросил — я ответил. Ты просто охуеть какой красивый. Я когда тебя в ресторане увидел, в первый раз, у меня вообще все мысли кончились. Я сидел и думал: этого не может быть. Настолько мой типаж, что если бы я не знал, что ты — это ты, я бы решил, что кто-то, зная мои вкусы, специально пластическую операцию сделал и создал этот образ. Стас молчал. Челюсть у него отвисла, и он смотрел на Виктора так, будто тот только что на его глазах заговорил на китайском. — И пресс этот твой, — продолжил Виктор тоном лектора, читающего доклад. — Я увидел его еще в гриндере, и я тогда не знал, какое у тебя лицо, но пресс... Стас, я серьезно. У тебя пресс как у греческой статуи, только лучше. И задница. И глаза — я вообще не понимаю, как у человека с таким тяжелым взглядом могут быть такие глаза, но это работает. И голос. И даже бровь эта твоя, со шрамом. — Бровь? — переспросил Стас каким-то деревянным голосом. — Да. Она у тебя дурацкая, но мне нравится. А еще ты прикольно орешь от страха. Я в первый раз, когда мы пошли в кино, чуть не умер от восторга. Ты орал так, что тебя, наверное, на улице было слышно. И я сидел и думал: «Господи, какой же он... весь охуенный». Понимаешь? Стас продолжал смотреть на него с выражением полного офигения. — Ты... — начал он, запнулся, потом выдавил: — Ты материшься. — Иногда. — Нет, я слышал, когда ты орал на аналитиков по телефону. Но сейчас-то ты просто... дома. Со мной. — Ты спросил про первую мысль. Я озвучил. Первая мысль была не про твой богатый внутренний мир и не про то, как нам вместе комфортно. Она была про то, что ты красивый до неприличия. А уже потом, когда мы начали общаться, я понял, что ты еще и нормальный. Что с тобой можно молчать, можно ржать над мемами, можно смотреть тупые боевики. Что ты не пытаешься из меня что-то вытащить. Что тебе просто хорошо со мной, а мне — с тобой. Но это все было потом. Сначала было вот это. Он замолчал. Стас продолжал на него смотреть. — Погоди, — сказал он наконец. — Ты хочешь сказать, что все это — ужины, кино, больница, тапки, кружка с Пикачу — все это началось с того, что ты на меня запал чисто внешне? — Ну да. А что тебя удивляет? — Меня удивляет, что ты, Виктор Вяземский, человек, который читает про падение Рима и слушает джаз, выбираешь партнера по фейсу. — Я не выбираю партнера по фейсу. Я влюбился в твое лицо. И во все остальное. У нас, геев, кстати, принято ценить внешность. Не знаю, как у вас, гетеросексуалов. — У нас тоже принято, — медленно произнес Стас. — Просто я не думал, что я... вхожу в категорию «красивых». — Ты идиот, — констатировал Виктор. — Ты это говоришь раз в три дня. — Значит, пора повторить. Ты идиот. Ты красивый, Стас. Не «по-своему», не «для своих лет». А просто красивый. Я не знаю, кто тебе внушил обратное, но этот человек — враг. — Мне никто не внушал. Просто женщины обычно западали не на внешность, а на то, что я «большой и сильный». И на то, что я могу решить проблемы. — Женщины, — Виктор вздохнул, — вообще странные. — Это ты сейчас серьезно? Ты, который своих бывших выводил с охраной? — Я выводил их, потому что они хотели от меня денег и статуса. Ты от меня ничего не хочешь. Кроме того, чтобы я не врубал босса и не готовил овсянку. — И чтобы ты перестал слать крипипасту. — Этого не будет. Стас наконец негромко, скорее ошарашенно засмеялся. Потом сел на диване, спустил ноги на пол и посмотрел на Виктора. — Значит, я красивый, — сказал он, будто пробуя слово на вкус. — Охуеть. Я тридцать четыре года прожил и не знал. — Теперь знаешь. Привыкай. — А пресс у меня как у греческой статуи? — Лучше. Я же сказал. Стас покачал головой, все еще улыбаясь. Потом встал и пересел к Виктору, прямо на подлокотник его кресла, что при его габаритах было почти цирковым номером. Виктор придержал его за талию, чтобы не свалился. — Ты странный, Вить, — сказал Стас, глядя на него сверху вниз. — Ты мне полгода рассказывал про падение Рима, про какую-то имперскую систему управления, про французский артхаус. А в итоге ты просто запал на мой пресс. — И на бровь. — И на бровь. И на задницу. — И на то, как ты орешь от страха. Не забывай про это. — Я не ору. — Орешь. — Ладно, ору. Но ты тоже орешь. На совещаниях. — Это другое. Я на совещаниях не ору от страха. Я ору от ярости. Стас засмеялся и наклонился к нему. Поцелуй вышел долгим, смазанным — неловкая поза давала о себе знать. Но Виктор обнял его и не дал свалиться, и когда они оторвались друг от друга, Стас сказал, уткнувшись лбом в лоб Виктора: — Значит, я твой типаж. — Да. — До такой степени, что если бы ты не знал, что я — это я, ты бы решил, что это подстава. — До такой. — Охуеть. — Ты повторяешься. — Потому что это пиздец, Вить. Я думал, ты скажешь что-то про мой характер. Что я спокойный там, не истерю, готовлю гречку. А ты — про бровь. — Твоя бровь прекрасна. И гречка тоже. Я ценю комплексно. Стас снова засмеялся и наконец слез с подлокотника, усевшись обратно на диван. Виктор поднялся, пересел к нему, обнял за плечи. — Ты доволен ответом? — спросил он. — Я в ахуе, если честно. Но да. Доволен. — Вот и хорошо. Они замолчали. Снег все падал, телевизор фоном показывал какую-то рекламу, в углу мигала лампочка на роутере. Стас привалился к Виктору и закрыл глаза. — Знаешь, — сказал он через минуту, — я ведь тебя тоже по фейсу. — Что? — В ресторане. Когда ты вошел, я тебя узнал, ну, еще до того, как понял, что ты Вяземский. И первая мысль была: «Ни хера себе, какой мужик». У тебя лицо такое... значительное. И седые виски. И шрам этот на подбородке. Я вообще люблю шрамы. — Ты коллекционируешь шрамы? — Ну да. У меня у самого есть. У тебя есть. Это как... клуб. — Клуб шрамированных, — повторил Виктор фразу, которую Стас сказал ему в самый первый месяц их знакомства. — Я помню. Ты тогда еще назвал это боевым братством. — Идиота кусок. Да. Назвал. Зато теперь мы встречаемся. Виктор сжал его плечо. Стас довольно засопел и придвинулся ближе. — Завтра суббота, — сказал он. — Давай никуда не пойдем. — У меня были планы на кино. — Опять? — Там новый хоррор. Про ожившие куклы. — Вить, ты можешь хоть раз выбрать что-то без скримеров? — Зачем? Ты орешь, я радуюсь. Это традиция. — Ты садист. — Это тоже традиция. Стас застонал, но без настоящей злости. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что впервые в жизни кто-то назвал его красивым. Просто так. Не за что-то, не потому что он большой и сильный, не потому что может решить проблемы. А потому что у него глаза. И бровь. И пресс. И это было невероятно приятно. — Я у тебя тоже в типаж вхожу, — сказал он задумчиво. — Я знаю, — ответил Виктор, поглаживая его по плечу. — Иначе бы ты не писал мне шесть месяцев. — Я писал тебе, потому что ты прислал нормальное сообщение без дикпика. Это большая редкость. — И это тоже. Стас повернул голову и посмотрел на него. Виктор сидел рядом, уставший, в домашнем свитере, с планшетом на коленях, и его рука лежала на плече Стаса. И он был красивым. Реально красивым — с этими своими седыми висками, с резкими скулами, с глазами, которые умели быть и холодными, как лед, и теплыми, как сейчас. — Ты тоже охуеть какой красивый, — сказал Стас. — Просто чтоб ты знал. — Спасибо. — Пожалуйста. За окном падал снег. В квартире было тепло и пахло ужином, Виктор приготовил что-то с курицей и имбирем. Кружка с Пикачу стояла на журнальном столике ручкой вправо. Приставка мигала в режиме ожидания. Все было на своих местах. И главное, что они оба теперь точно знали, на каком именно месте они друг у друга.