Бесконечная история

Началось это, как обычно начинались все их странности, случайно и без предупреждения. Утром в субботу Виктор готовил завтрак, не овсянку, от которой Стас страдал молча, и не яичницу, которая уже приелась за неделю, а полноценный омлет с беконом, помидорами и сыром. Кофе варился в машине, тостер выплюнул два ломтя хлеба, кружка с Пикачу ждала на столешнице ручкой вправо. Стас еще не вышел из спальни, досматривал последние минуты сна, и Виктор стоял у плиты один, в домашнем свитере и мягких брюках, переворачивая лопаткой омлет. Когда Стас наконец появился, взлохмаченный и еще не проснувшийся, — Виктор как раз ставил тарелки на стол. Стас буркнул «доброе утро», подошел к кофемашине, налил себе кофе в кружку с Пикачу (ручкой вправо), развернулся и вдруг замер. Виктор стоял прямо за ним, подкрался бесшумно, пока тот возился с кофе, и, прежде чем Стас успел что-то сообразить, наклонился и легонько прикусил его плечо прямо через футболку. — Ай! — Стас дернулся, чуть не расплескав кофе. — Ты чего, блядь?! Виктор отстранился с самым невинным выражением лица. — Доброе утро. — Ты меня укусил! — Нет. Я тебя... дегустировал. — Дегустировал, — повторил Стас с таким видом, будто не знал, смеяться ему или звонить в скорую. — Ты больной. Ты реально больной. — Ты повторяешься. Садись есть, пока омлет горячий. Стас сел за стол, все еще оглядываясь на Виктора с подозрением. Но омлет был слишком хорош, пышный, с расплавленным сыром и хрустящим беконом, чтобы долго дуться. Через пять минут он уже ел и даже не ворчал. Виктор за этим наблюдал и запоминал. Реакция была неожиданная: Стас не разозлился, не отшатнулся по-настоящему, скорее удивился. И дернулся он не только от неожиданности, но и от того, что ему, кажется, стало щекотно. Виктор заметил, как его плечо дернулось вверх, защищаясь. Щекотно. Интересно. Через пару дней представился случай проверить. Вечером они сидели на диване, Стас смотрел очередной тупой боевик, Виктор читал с ноутбука отчет. Стас сидел, подобрав под себя левую ногу и вытянув правую, которую еще иногда приходилось разминать. Виктор сидел рядом, и его левая рука покоилась на спинке дивана, почти касаясь плеча Стаса. На экране герой в очередной раз нарушал базовые принципы тактики. Стас напрягся. — Ну куда ты полез, куда... там же дверь простреливается! Обойди с другой стороны, дебил, у тебя гранаты есть! — Ты опять фильму подсказываешь, — заметил Виктор. — Потому что это тупость! Я бы его за такое на полигон отправил на неделю! Виктор тихо засмеялся и, пользуясь тем, что Стас отвлечен, провел пальцами по его боку, легонько, едва касаясь. Эффект превзошел все ожидания. Стас дернулся так, будто его током ударило. Он подпрыгнул на месте, выронил пульт, издал звук, подозрительно похожий на взвизг, и вжался в противоположный угол дивана, прикрывая бок рукой. — Ты! — выдохнул он, и глаза у него были совершенно ошалевшие. — Ты что делаешь?! — Ничего, — сказал Виктор, и в его голосе звенело плохо скрытое ликование. — Просто проверил. — Проверил?! Ты меня чуть до потолка не подбросил! — Это не я. Это ты сам. Я едва коснулся. — Не смей, — сказал Стас, выставляя вперед ладонь. — Не смей, Вить. Я серьезно. Это хуже скримеров. — Хуже скримеров? — Виктор отложил ноутбук и развернулся к нему всем корпусом. Глаза у него загорелись тем самым светом, который всегда появлялся, когда он находил новую кнопку, на которую можно нажать. — Ты боишься щекотки? — Я не боюсь! Я просто... чувствительный. К щекотке. Это физиология. — Чувствительный, — повторил Виктор и улыбнулся. Медленно, как кот, увидевший мышь. — Это ценная информация. — Вить, если ты еще раз... — Что? — Я тебя ударю. Ты знаешь, что я могу. — Можешь. Но ты не ударишь. Ты добрый. Стас зарычал что-то неразборчивое и подобрал ноги под себя, принимая оборонительную позу. Виктор больше не лез, но весь оставшийся вечер поглядывал на него с каким-то странным, удовлетворенным интересом. Игра с покусываниями тем временем стала привычкой. Виктор делал это без предупреждения, когда они сидели рядом или когда Стас проходил мимо. Легко прихватывал зубами край его уха, когда тот зависал в телефоне за утренним кофе. Кусал плечо, если Стас стоял к нему спиной, не до боли, а скорее обозначая, и тут же отступал. Прикусывал запястье, когда Стас лежал на диване и держал джойстик, и Стас каждый раз дергался, ронял джойстик и начинал материться, но никогда не требовал прекратить всерьез. Он просто не знал, как на это реагировать. Никто и никогда не кусал его раньше — не в драке, а вот так. Игриво. Однажды вечером, после ужина, Виктор приготовил мясо в кисло-сладком соусе с рисом и овощами, они сидели в гостиной в своем привычном формате: Стас на диване, Виктор рядом, на этот раз без ноутбука, просто слушал, как Стас комментирует очередной фильм. Это был не хоррор, а какой-то детектив, поэтому Стас не орал, а просто ворчал на тупость следователей. Виктор наклонился и поцеловал его в шею. Стас чуть повернул голову, подставляясь. Тогда Виктор, осмелев, провел языком по краешку его уха. Стас замер. Перестал дышать. И медленно, от кончика носа до линии волос, залился краской. Не ярким румянцем, как у рыжих, а глубоким, темным, заметным даже в полумраке гостиной. Он не отшатнулся, не заорал, а просто замер, и его большое, грубое лицо стало вдруг растерянным и незащищенным. — Ты чего? — спросил Стас глухо. — Ничего, — ответил Виктор тихо, разглядывая его. — Просто захотелось. — Лизнул меня, — сказал Стас, и голос у него был какой-то не такой, как обычно, — ниже, что ли, и менее уверенный. — Ага. — В ухо. — В краешек. Стас сглотнул. Потом отвернулся обратно к экрану, но было видно, что он не смотрит фильм. Краснота с его лица не сходила еще минут пять. Виктор сидел рядом, не шевелился, но внутри у него происходил безмолвный анализ. Он думал о том, что у Стаса оказалось гораздо больше уязвимых мест, чем можно было предположить по его внешности. Щекотка — Стас боялся ее сильнее, чем японских призраков. Легкие прикосновения к бокам заставляли его буквально складываться пополам. Ухо — лизать его было нельзя, потому что Стас краснел и терял дар речи. Кожа на внутренней стороне запястья: Виктор однажды, просто держа его за руку, провел большим пальцем по вене, и Стас дернулся, как от разряда. Шея сзади: когда Виктор, проходя мимо, касался ее губами, Стас замирал и забывал, что собирался сказать. Все это Виктор проверял осторожно, порционно, с интервалом в несколько дней, чтобы не спугнуть. И каждый раз результат был одинаков: Стас реагировал острее, чем любой другой человек, с которым Виктор был в отношениях за всю свою жизнь. Он, казалось, не контролировал эти реакции. Они шли от тела, минуя голову. Это была чистая, незамутненная чувствительность. И Виктор, сидя в полумраке гостиной и глядя, как Стас пытается успокоиться после прикосновения к уху, осознал: если предчувствие его не обманывает, а оно редко обманывало, то Стас, тот самый Стас с лицом «плохого парня», с шрамом через бровь и ростом под два метра, обещает быть самым чувствительным партнером, который у него когда-либо был. Не в эмоциональном смысле, в эмоциональном Стас был прост, как автомат Калашникова: работало — не работало, нравилось — не нравилось, и все. А в физическом. Его тело отзывалось на малейшее воздействие. Оно было как тонко настроенный инструмент, притворяющийся бульдозером. От этой мысли внутри у Виктора тлело что-то темное и нетерпеливое. Что-то, что хотело забрать эту чувствительность себе, запереть ее, изучить до последней клетки. Хотелось проверить, как Стас отреагирует на поцелуй в ямочку над ключицей, которую Виктор заметил прошлым утром, когда Стас потягивался в кровати. Хотелось узнать, заорет ли он, если провести языком по тому самому прессу, фотография которого когда-то, полгода назад, заставила Виктора написать первое сообщение. Хотелось услышать, как он дышит, когда его гладят по внутренней стороне бедра — тому самому, которое заживало после ранения и теперь было чуть более чувствительным, чем правое. Виктор думал об этом, и внутри него медленно, глубоко проворачивался голод. Не тот голод, который можно утолить ужином. Совсем другой. Но он понимал четко, как понимал все в своей жизни, что никогда не сделает ничего, что противоречило бы желаниям Стаса. Ни единого движения, к которому тот не будет готов. Ни единого шага, которого тот не захочет. Потому что Стас был первым, кто не хотел от него денег или власти, кто просто хотел быть рядом. И разрушить это было бы непростительно. Крипипасты и скримеры не в счет. Тут уж извините. Сдерживаться было выше его сил. В следующий четверг они снова сидели на диване, и Виктор в очередной раз прислал Стасу в телегу картинку. Стас открыл, увидел девочку с пустыми глазницами на фоне темного коридора и заорал: — Да блядь, Вить, опять?! Ты же говорил, что больше не будешь! — Я соврал, — спокойно ответил Виктор. — Ты... ты... — Стас задохнулся от возмущения. — Это уже какая по счету за неделю? Третья! Третья всратая картинка! Ты специально их ищешь! — Я не ищу. Они сами. — Ты гуглишь «как напугать моего парня до усрачки»! Я знаю! — Стас, — Виктор поднял на него глаза, — если бы я гуглил такое, там были бы совсем другие результаты. Я отправляю тебе только проверенное. — Проверен... В этот момент Стас отвлекся на возмущение и опустил защиту. Виктор, не теряя ни секунды, протянул руку и провел пальцами по его боку прямо там, где футболка задралась, обнажая полоску кожи. Стас взвизгнул. По-настоящему. И сложился пополам, пытаясь одновременно отползти и закрыться. Пульт улетел под диван, сам Стас чуть не свалился на пол, и только рука Виктора, схватившая его за плечо, удержала его на месте. — Ты! — выдохнул Стас, пытаясь отдышаться. — Ты сказал, что больше не будешь! — Я не говорил такого. Это ты сказал, чтобы я не смел, а я не обещал. — Ты... ты ублюдок! Ты знаешь, что я не могу... когда ты так... — Знаю, — согласился Виктор, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, которая выдавала сдерживаемый смех. — Именно поэтому и делаю. Стас рыкнул что-то неразборчивое и, вместо того чтобы ударить (как грозился), вдруг обмяк. Просто рухнул обратно на диван, тяжело дыша, и пробормотал в потолок: — Я тебя когда-нибудь убью. — Не убьешь. Ты меня любишь. — Угу. Люблю. А ты меня мучаешь. — Это тоже часть любви, — сказал Виктор и обнял его. Стас, все еще ворча, прижался к нему и затих. А Виктор, гладя его по плечу, думал о том, что никогда в жизни не встречал человека, который бы так реагировал. Который бы дергался, краснел и орал, а потом затихал в его руках, как будто ничего не случилось. И это было невероятно. Темное и нетерпеливое внутри него никуда не делось. Но Виктор давно научился с ним жить.