Бесконечная история

Началось все издалека. Виктор заменил одеколон Стаса — армейский, пахнущий спиртом и сосновой щепой, который стоял у него на полке в ванной с незапамятных времен. Просто взял и поставил на его место другой, с нотами сандала, черного перца и табака, от парфюмера, чье имя Стас все равно бы не запомнил. Старый одеколон Виктор выбросил, потому что тот был почти пуст и умер бы естественной смертью через пару недель в любом случае. Стас на следующее утро после душа машинально взял флакон, понюхал, хмыкнул и нанес на шею. Одеколон сел на его кожу идеально — тепло, глубоко, с той самой горчинкой, которая делала его еще более... весомым. Когда Виктор поцеловал его в шею, уходя на работу, он задержался на пару секунд дольше обычного. — Новый одеколон, — заметил Стас, когда Виктор выпрямился. — Да. Тебе идет. — Пахнет по-другом. — Пахнет хорошо. — Не спорю, — сказал Стас и больше к этой теме не возвращался. Виктор, окрыленный успехом, перешел к следующему этапу. Он купил Стасу уходовую косметику для лица, которой пользовался сам и которая стоила как небольшой арсенал. Пенка для умывания, тоник, увлажняющий крем с SPF, сыворотка с гиалуроновой кислотой. Он расставил все это на полке в ванной, рядом со своими средствами, и вечером, когда Стас пришел с работы, небрежно сказал: — Я тут принес кое-что. Для лица. Будешь пользоваться. Стас заглянул в ванную. Оглядел баночки. — Их много. — Три штуки. Пенка, крем, сыворотка. Пенкой умываешься, потом сыворотка, потом крем. — А эта жижа? — Тоник между пенкой и сывороткой. — Это четыре штуки. — Хорошо, четыре. Порядок: пенка, тоник, сыворотка, крем. Запомнил? — Пенка, жижа, херня, крем, — повторил Стас. — Что за херня? — Сыворотка. — Ага. Ладно, попробую. Он попробовал. На следующий день Виктор заметил, что кожа у него стала свежее, но ничего не сказал. Стас, впрочем, иногда путался. Однажды он вышел из ванной и спросил: — Вить, а сыворотку до или после того, как кожу стянуло? — До того, как стянуло. Стянуло — значит, уже поздно, тоник высох. — Блядь. Я опять перепутал. Ладно, завтра по-новой. — Ты вообще понимаешь, что у тебя кожа лица теперь увлажненная? — Вообще насрать. Но ты сказал, что это полезно. Виктор внутренне ликовал. Но внешне оставался спокоен. Он уже понял, что Стас не сопротивляется изменениям — он просто принимает их как данность, если они не требуют от него усилий. И это открывало безграничные возможности. Следующим пунктом программы стал маникюр. У Стаса были руки человека, который много лет работал с оружием, — грубые, с заусенцами и вечной въевшейся грязью под ногтями, которую не брало даже мыло. Виктор ни разу не жаловался на это, но однажды, когда они лежали на диване и Стас кормил его попкорном, он заметил, что из руки Стаса торчит заусенец размером с небольшую ветку. — Стас, — сказал он, — давай я отведу тебя на маникюр. — Куда? — Стас повернул голову. — На маникюр? Ты серьезно? — Абсолютно. Это не больно и полезно. У тебя руки жесткие. — У меня руки командира. Им положено быть жесткими. — Ты уже не командир. Ты инструктор. И твои руки трогают меня. Я хочу, чтобы они были гладкими. Стас посмотрел на свои руки. Потом на Виктора. — Я не пойду на маникюр. — Там рядом с салоном есть барбекю. Новое место. Готовят на огне, свиные ребра, говорят, отличные. После маникюра зайдем. Стас задумался. — Свиные ребра? — Да. И картофель с розмарином. — Ладно, — сказал Стас. — Но только если ребра реально хорошие. Ребра оказались отличными. Маникюр — терпимым. Стас высидел полчаса в кресле, глядя на мастера с выражением человека, которого ведут на расстрел, но когда все закончилось, посмотрел на свои руки и удивленно хмыкнул. — Ногти блестят, — сказал он. — Это полировка. — Я теперь как ненастоящий. — Ты настоящий. Просто ухоженный. Через неделю Виктор заманил его к барберу — не в дешевую парикмахерскую, куда Стас ходил раз в два месяца «под машинку», а в мужской салон с виски и массажем головы. Стас согласился после того, как Виктор упомянул хот-пот, который они попробуют после. Барбер оказался профессионалом — он подровнял Стасу виски, убрал лишнее на затылке, придал форму бровям, даже шрам через бровь стал выглядеть как-то... эстетичнее. Когда Стас вышел из салона, Виктор посмотрел на него и мысленно занес этот день в список лучших дней года. — Ты красивый, — сказал он. — Я стриженый. Это разные вещи. — Это одно и то же. Хот-пот был отменный, и Стас, поедая мясо из кипящего бульона, уже не вспоминал о том, что его только что «мучали в кресле». Виктор сидел напротив и думал, что нащупал идеальную формулу: Стас соглашался на что угодно, если в конце его ждала хорошая еда. Следующей ступенью стали прозвища. Виктор начал осторожно, с расстояния в пару дней, и сначала Стас просто не замечал. Первым было «сладкий» — Виктор сказал его утром, когда Стас потянулся за своей кружкой с Пикачу, и тот, кажется, даже не услышал. Потом было «лапочка» — Стас моргнул и продолжил есть яичницу. «Котик» прошел с тем же нулевым эффектом. Виктор уже начал думать, что Стаса вообще невозможно смутить ласковыми словами, когда тот на «солнышко» повернулся и спросил: «Ты это мне?» — «Нет, телевизору», — ответил Виктор. «А, ну ок», — сказал Стас и вернулся к фильму. Кульминация наступила, когда Виктор, сидя на диване и глядя на Стаса, который доигрывал очередную миссию, сказал: — Стася, передай мне пульт. — А? — Пульт передай. Пряничек. Стас замер. Джойстик в его руке чуть дрогнул. Медленно повернув голову, он спросил: — Пряничек? — Да. А что? Стас посмотрел на него долгим взглядом. Потом пожал плечами, взял пульт и протянул ему. — Держи. Пряничек, блядь. И продолжил играть. Виктор, принимая пульт, чувствовал, как внутри у него разливается теплая, ликующая волна. Стас отзывался. Он только что отозвался на «пряничка». Пожал плечами и отозвался. Это была полная капитуляция, и Виктор, как генерал, выигравший битву, наслаждался моментом. Вечером он написал в чат. «Игорь. Паша. У меня новости». «Если ты опять про то, какой Стас идеальный, я удалю этот чат», — ответил Игорь. «Он отзывается на „пряничка“». Пауза. Потом Паша: «В каком смысле?» «Я назвал его пряничком. Он пожал плечами и отозвался. Никакого возмущения. Просто пожал плечами и продолжил играть в приставку». «Ты серьезно?», — спросил Игорь. «Абсолютно. Я до этого сменил ему одеколон, купил косметику для лица, сводил на маникюр и к барберу. На все он реагировал одинаково: „ну ок“. Он даже не спорил». «Ты потыкай его палкой», — предложил Игорь. «Что?» «Палкой. Может, он мертвый. Вот и не сопротивляется». «Он не мертвый. Он орет от скримеров громче, чем ты, когда проигрываешь в карты». «Это не показатель. Мертвые тоже могут орать, если их хорошо напугать. Ты уверен, что у него вообще есть характер?» «У него есть характер. Просто ему все равно на бытовуху. Он занят более важными вещами». «Какими?» «Тренировками, играми и поеданием моей еды». «Это не похоже на живого человека», — написал Паша. Виктор задумался. Потом написал: «Ему нравится. Он говорил. У него вкус похуже, он доверяет моему». «Это ненормально», — резюмировал Игорь. «Это идеально», — возразил Виктор. «Ты хвастаешься», — написал Паша. «Да. И буду хвастаться. У меня Стас. Вы все завидуете». Игорь прислал эмодзи со смеющимся котом. Паша — эмодзи с лицом, закатившим глаза. Виктор отложил телефон и пошел в спальню. Стас уже лежал в кровати, в пижаме с Оптимусом Праймом, и смотрел в потолок. — Ты друзьям опять писал? — спросил он. — Да. — Про пряничка? — В том числе. — И? — Они советуют потыкать тебя палкой, вдруг ты мертвый. — Рискни, — сказал Стас и засопел. Виктор лег рядом и обнял его. Внутри у него все еще пульсировало то самое темное, собственническое удовлетворение — Стас был его, полностью, до последнего ногтя на отполированной руке, до последнего прозвища, на которое он отзывался, не задумываясь. И это было лучшее, что Виктор чувствовал за всю свою жизнь.