Пепел под снегом

ГЛАВА 8. ЛЕДЯНОЙ НАСЛЕДНИК I На следующее утро Амелию разбудил приказ. — Ты переводишься в личные горничные виконта, — объявила мадам Бушар, не поднимая глаз от бумаг. — Собирай вещи. Твоя новая комната — в западном крыле, рядом с его спальней. Амелия замерла с недоеденным хлебом в руке. — Зачем? — Потому что он так сказал, — экономка пожала плечами. — Ты умная девочка, Амелия. Не задавай глупых вопросов. Вещей у неё было мало — смена белья, шёлковый платок, подаренный Рафаэлем, и маленькое зеркальце, которое дала Жанна. Всё это уместилось в холщовый мешок. Новая комната оказалась чуланом за гардеробной Рафаэля. Маленькая, без окна, с узкой койкой и деревянным тазом для умывания. Но здесь было тепло — рядом проходила каминная труба, и стена всегда оставалась горячей. — Совсем как в аду, — прошептала Амелия, касаясь тёплой стены. — Но хотя бы не холодно. Рафаэль ждал её в спальне. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на сад. Увидев её отражение в стекле, он не обернулся. — Ты будешь следить за моей одеждой, подавать завтрак, заваривать чай, поправлять постель, — перечислил он безжизненным голосом. — Будить меня в семь, не раньше. Спать ложиться после того, как я усну. Вопросы? — Нет, месье. — Не называй меня месье. И не виконт. Просто — Рафаэль. Он повернулся, и Амелия увидела его лицо. Вчера, в библиотеке, в нём ещё жила какая-то искра — насмешливая, опасная, но живая. Сегодня перед ней стоял лёд. Холодный, непроницаемый, с глазами, которые ничего не выражали. — Приступай, — сказал он и вышел из спальни, даже не взглянув на неё. --- II Дни потянулись серой чередой. Рафаэль был безупречен. Он вставал ровно в семь, завтракал молча, одевался с помощью Амелии — и даже не краснел, когда она поправляла его воротник или застёгивала пуговицы на жилете. Он не смотрел на неё. Не улыбался. Не шутил. Он вёл себя как настоящий наследник — холодный, вежливый, безупречный. Амелия ненавидела его за это. Она видела, как он общается с отцом — сухо, официально, будто докладывает о погоде. Как разговаривает с Марго — равнодушно, с лёгким отвращением. Как принимает гостей в гостиной — с каменным лицом и пустыми глазами. — Ты стал совсем как твой отец, — услышала она однажды обрывок фразы от старой маркизы, его матери. Рафаэль не ответил. Но вечером, когда Амелия поправляла его одеяло, он вдруг спросил: — Ты тоже так считаешь? Она не поняла. — Что я стал как он. Холодным. Мёртвым внутри. Амелия замешкалась. — Вы не мёртвый, — сказала она тихо. — Вы просто… прячетесь. Он усмехнулся — но это была не улыбка, а оскал. — Прячусь. От чего? — От себя, — ответила она и вышла, оставив его одного в темноте. --- III Это случилось в четверг. У Рафаэля были дела в городе, и Амелия решила воспользоваться свободным часом, чтобы купить ниток — все её чулки порвались, а штопать было нечем. Она попросила у мадам Бушар разрешения на час и выскользнула за ворота. Город жил своей обычной жизнью — торговцы кричали на площадях, дети бегали за голубями, старухи торговали зеленью. Амелия купила нитки в маленькой лавке и уже собиралась возвращаться, когда услышала смех. Знакомый смех. Низкий, чуть хрипловатый — смех, который она ни с чьим не спутала бы. Она замерла на углу и выглянула из-за стены. В небольшом сквере, у фонтана, стояла компания. Молодые люди и девушки в дорогих платьях. Они пили лимонад из хрустальных стаканов, хохотали, толкали друг друга локтями. В центре этой компании был Рафаэль. Он смеялся. Не той холодной, вежливой улыбкой, которой награждал гостей в замке. А настоящей — открытой, почти мальчишеской. Он что-то рассказывал девушке в розовом платье, та заливалась румянцем и била его веером по плечу. Другая, брюнетка в зелёном, висела на его руке и смотрела на него с таким обожанием, что у Амелии заныло в груди. — Виконт, вы несносны! — воскликнула розовая девица. — Это вы несносны, мадемуазель, — ответил Рафаэль, поднося её руку к губам. — Я всего лишь зеркало вашего очарования. Девушки захихикали. Мужчины одобрительно засмеялись. Амелия смотрела на эту картину и чувствовала, как что-то в ней ломается. Она знала, что он не её. Знала, что между ними пропасть. Знала, что он — ловелас, эгоист, ледяной принц, который использует людей как игрушки. Она знала всё. Но видеть, как он улыбается другим — легко, свободно, прекрасно — тогда как с ней он превращается в каменную статую… Это было невыносимо. Амелия отвернулась от сквера и почти побежала прочь. Прочь от его смеха, от его голубых глаз, от девушек, которые могли назвать его «мой» — тогда как она никогда не могла назвать его даже просто «ты». Она бежала, пока не свернула в какой-то переулок, заваленный ящиками, и не рухнула на ступеньки чужого крыльца. — Дура, — прошептала она, пряча лицо в ладонях. — Дура, дура, дура! Ты думала, он изменится ради тебя? Ты думала, твои шрамы тронут его сердце? Ничего он не чувствует. Ничего. Он просто играет. Как с теми девушками из клуба. Как со всеми. А ты — самая глупая из его игрушек, потому что ты позволила себе поверить. Она сидела в переулке, пока небо не начало темнеть. Потом встала, вытерла щёки рукавом и пошла обратно в замок. У ворот её остановил стражник. — Ты чего такая бледная, девка? Привидение видела? — Хуже, — сказала Амелия. — Себя. --- IV Вечером она подала Рафаэлю ужин с каменным лицом. — Ты ходила в город сегодня? — спросил он, не глядя на неё. — Да, месье. — Зачем? — Купить нитки, месье. Он промолчал. Разрезал мясо, отправил кусок в рот, прожевал. — Кто-то сказал мне, что видел тебя в переулке у собора. На ступеньках. Ты плакала. Амелия замерла с подносом в руках. — Мне показалось, — сказала она. — Показалось? — Рафаэль поднял голову. Глаза его были всё так же холодны. — Ты врёшь. Я не люблю, когда мне врут. — А я не люблю, когда меня обманывают, — вырвалось у Амелии. Он отложил нож. — В каком смысле? Она молчала. Горло сдавило. — Я видела вас сегодня, — сказала она наконец. — В сквере. С девушками. Вы смеялись. Вы были… живым. Рафаэль медленно откинулся на спинку стула. — И что с того? — Вы никогда не улыбаетесь мне. Холодны со мной, как со стеной. А с ними вы — другой. Я не понимаю, зачем я вам нужна. Зачем вы позвали меня в библиотеку. Зачем сделали своей горничной. Если я для вас — ничего. В комнате повисла тишина. Луна светила в окно. Часы на камине тикали, отмеряя секунды, которые растянулись в вечность. — Ты для меня — не ничего, — сказал Рафаэль тихо. — Ты для меня — слишком много. Поэтому я и надеваю маску. Потому что если я сниму её при тебе… я не смогу её надеть снова. А в моём мире без маски не выжить. Он встал, подошёл к ней, но не коснулся. — Те девушки в сквере — они ничего для меня не значат. Их смех — дешёвый товар, который я покупаю для приличий. А твои слёзы… твои слёзы стоят дороже любых бриллиантов. Только я не имею права их собирать. Он развернулся и вышел, оставив Амелию одну в столовой. С подносом в руках. С разбитым сердцем. И с мыслью, которая была страшнее любой боли: «Он знает, что делает мне больно. И продолжает. Потому что ему всё равно». Амелия поставила поднос на стол, медленно опустилась на колени и дала себе пять минут. Пять минут на то, чтобы ненавидеть его. Пять минут на то, чтобы ненавидеть себя. А потом встала и пошла убирать посуду. Потому что завтра будет новый день. И Рафаэль снова наденет свою ледяную маску. А она — свою маску послушной горничной. И они оба будут делать вид, что ничего не случилось.