Пепел под снегом

ГЛАВА 9. ПРИЗНАНИЕ В ПОЛНОЧЬ I Бал в честь возвращения Рафаэля готовили неделю. Герцог де Рошфор не жалел денег — свечи везли из Парижа, цветы из Голландии, оркестр из Лиона. Всё должно было сиять, сверкать, напоминать соседям, что род де Рошфоров ещё не сошёл на нет. Амелия не спала три ночи, гладя салфетки и натирая серебро. Её руки снова покрылись красными пятнами — не от побоев, а от щёлочи и усталости. Но она не жаловалась. Она вообще почти перестала говорить после той сцены в столовой. Рафаэль тоже молчал. Они общались жестами, взглядами, короткими приказами — «подай», «убери», «помоги». Ни «спасибо», ни «пожалуйста». Ни улыбки. Амелия думала, что хуже уже некуда. Она ошиблась. II Бал открылся в восемь вечера. Амелия стояла в углу зала вместе с остальными слугами, готовая в любой момент подать вино, убрать тарелку или подхватить упавший веер. Платье на ней было серым — ещё более убогим, чем обычно, потому что мадам Бушар решила, что «горничные не должны привлекать внимание». Гости съезжались. Девушки в розовом, голубом, золотом — все в бриллиантах, с высокими причёсками и веерами. Мужчины в мундирах и фраках. Смех, шарканье ног по паркету, запах духов и горячего шоколада. Рафаэль появился ровно в девять. На нём был чёрный фрак с серебряным шитьём, белоснежная рубашка и никаких украшений, кроме фамильного перстня на мизинце. Он выглядел так, будто сошёл с портрета своего прадеда — высокий, стройный, с ледяным лицом и глазами, которые ничего не выражали. Как только он вошёл, зал загудел. Девушки выстроились в очередь. — Виконт, как я рада вас видеть! — Виконт, вы помните меня? Мы встречались на прошлой неделе в городе! — Виконт, разрешите представить вам мою кузину из Нормандии! Рафаэль кланялся, улыбался той самой вежливой, ничего не значащей улыбкой, целовал руки, говорил комплименты. Он вёл себя безупречно. Как и подобает наследнику. Амелия смотрела на это из своего угла и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое, кислотное. Она не имела права ревновать. Она знала. Но сердцу было всё равно. III В какой-то момент вокруг Рафаэля собралась целая стая девиц. Они хихикали, трогали его за рукав, заглядывали в глаза, наперебой приглашали на танец. — Виконт, вы так мало танцуете! — Виконт, а правда, что вы учились в Париже? — Виконт, а правда, что у вас есть тайный клуб в академии? — томно спросила какая-то блондинка, явно надеясь услышать продолжение. Рафаэль усмехнулся: — Мадемуазель, в академии нет тайн. Есть только сплетни. Девицы засмеялись. Какая-то толстуха в пурпурном, размахивая веером, заметила Амелию и ткнула в неё пальцем: — О, а это и есть та самая компаньонка из приюта? Я слышала о ней. Говорят, она похожа на герцогиню Беатрис! Смотрите, и правда — те же серые глаза, та же блондинистость. Только одета как чучело. Амелия опустила глаза. Щёки загорелись огнём. — Какая дурнушка, — добавила другая девица. — И откуда только таких берут? Рафаэль, который стоял в двух шагах, не засмеялся. Он вообще никак не отреагировал. Только холодно посмотрел на говоривших и сказал ровным, ледяным тоном: — Эта девушка — горничная нашего дома. Оскорблять её — значит оскорблять дом де Рошфоров. Надеюсь, мадемуазель, вы не хотели меня обидеть? Девицы замялись, забормотали извинения и поспешно ретировались. Рафаэль не взглянул на Амелию. Отвернулся и пошёл танцевать с блондинкой в голубом платье. Амелия стояла у стены, сжимая поднос, и смотрела в пол, чтобы никто не увидел её глаз. В них горели слёзы. Не от обиды. От того, что он снова сделал вид, что она — всего лишь вещь, которую нужно защищать ради репутации семьи. Не ради неё. Ради репутации. IV Бал закончился далеко за полночь. Гости разъехались, оставив после себя горы грязной посуды, залитое вином скатерти и запах усталости. Амелия помогала убирать зал до трёх утра, потом её отправили к Рафаэлю — он ждал, чтобы раздеться. Она вошла в спальню тихо, как мышка. Рафаэль сидел в кресле у камина, расстегнутый фрак валялся на , рубашка была расстёгнута до середины груди. Он выглядел уставшим — но не счастливым, скорее опустошённым. — Помоги, — сказал он, не поднимая глаз. Амелия подошла, начала расстёгивать пуговицы на его рубашке — медленно, аккуратно, стараясь не касаться его кожи. Пальцы дрожали. Она не выдержала. Сначала одна слеза упала ему на запястье. Потом вторая. Потом слёзы потекли рекой, беззвучно, как она умела с детства. Рафаэль поднял голову. — Ты плачешь? — Нет, — всхлипнула она. — Ты плачешь, — он не спросил, он констатировал. И вдруг улыбнулся. Не холодно, не вежливо. А как-то странно, будто видел что-то невероятно забавное, но одновременно печальное. — Ты смеётесь надо мной, — прошептала Амелия, вытирая глаза рукавом. — Вам смешно, что я страдаю. — Нет, — Рафаэль взял её за запястье и заставил опустить руки. — Мне смешно, что ты не понимаешь очевидного. — Чего? Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — и вдруг его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Твои глаза, Амелия. Когда ты смотришь на меня, они горят. Как угли в пепелище. Ты смотришь на меня так, будто я — весь твой мир. И ты делаешь это даже тогда, когда я этого не заслуживаю. Она замерла. Он всё видел. Он всегда всё видел. — Зачем ты делаешь это со мной? — прошептала она. — Зачем ты мучаешь меня? Зачем приближаешь, а потом отталкиваешь? Зачем смотришь на меня так, будто я тебе нужна, а потом улыбаешься другим? — Я не улыбаюсь другим, — ответил он. — Я надеваю маску. Ты единственная, кто видит меня без неё. — И что мне с этого? — Амелия вырвала запястье. — Вы по-прежнему далеки, как луна. Я не могу до вас дотянуться. А когда пытаюсь — обжигаюсь. Она сделала шаг назад, потом другой, прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Слёзы текли между пальцев. Рафаэль смотрел на неё, не двигаясь с места. — Я люблю вас, — сказала Амелия в тишину. — С того самого сада, когда вы укрыли меня плащом. Я люблю вас уже два года. Но вы — не любите меня. Вы просто… играете. Потому что вам скучно. Она опустила руки. Её лицо было мокрым, красным, некрасивым — но в глазах горело что-то, чего Рафаэль раньше не видел. Отчаяние пополам с достоинством. — Я не жду от вас ответа, — сказала она. — Я просто… сказала. Теперь вы знаете. Она выпрямилась, поправила передник и направилась к двери, чтобы уйти в свою каморку и рыдать в подушку до утра. Но не успела сделать и трёх шагов, как Рафаэль оказался рядом, схватил её за плечи и развернул к себе. Грубо. Резко. Так, что она ударилась спиной о косяк. — Ты глупая, — сказал он хрипло. — Глупая, слепая, упрямая девчонка. Он наклонился к её лицу так близко, что они дышали одним воздухом. — Я не играю. Я не скучаю. Я просто — боюсь. — Чего? — выдохнула Амелия. — Тебя, — ответил Рафаэль. — Я боюсь, что если позволю себе любить тебя — то потеряю себя. А если потеряю себя — то не смогу защитить ни тебя, никого. Он провёл пальцами по её щеке, стирая слёзы. — Ты спрашивала, почему я сделал тебя своей горничной. Потому что не мог больше жить в одном доме и не видеть тебя каждый день. Потому что в академии, среди всех этих девиц, я думал только о тебе. О сероглазой девчонке под яблоней, которая не умеет просить о помощи, но умеет благодарить. Амелия смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты врёшь, — прошептала она. — Ты врёшь, чтобы удержать меня рядом. Как тех девушек из клуба. — Те девушки были развлечением, — Рафаэль почти прорычал это. — А ты — наваждением. Понимаешь разницу? И прежде чем она успела ответить, он её поцеловал. Нежно, отчаянно, так, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного с его ледяной маской и пустотой в груди. Амелия не сопротивлялась. Она — не могла. Впервые за два года она чувствовала себя не вещью, не тенью, не горничной, никем. Она чувствовала себя любимой. V Утром она проснулась в его постели. Рафаэль спал рядом, раскинув руку на её талии, и его лицо во сне было умиротворённым — без маски, без льда, просто красивое лицо молодого человека, который, возможно, тоже боялся. Амелия осторожно коснулась его щеки. — Ты сделаешь мне больно? — прошептала она. Он не ответил — спал. Но она почему-то знала: ответ будет «да». Потому что люди всегда делают больно тем, кого любят.