Пепел под снегом

ГЛАВА 10. ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД I Утро после той ночи было серым. Амелия проснулась раньше Рафаэля, тихо выскользнула из его постели, натянула платье и вернулась в свою каморку, пока коридоры ещё спали. В зеркальце на неё смотрела чужая девушка — с покрасневшими глазами, припухшими губами и бледными щеками. «Ты изменилась», — подумала Амелия, касаясь своего отражения. — «Ты стала той, кого он хотел. Но кто ты теперь?» Она не знала ответа. Рафаэль встал позже обычного. Когда Амелия вошла в его спальню с завтраком, он сидел в кресле и читал газету — как ни в чём не бывало. Не поздоровался. Не улыбнулся. Только когда она поставила поднос на стол, он поднял голову и тихо сказал: — Приходи сегодня ночью. Это был не вопрос. Не просьба. Приказ. Амелия кивнула, хотя внутри всё перевернулось. II Днём она услышала плач. Звук доносился из кладовой за кухней — тихий, всхлипывающий, как у раненого зверька. Амелия заглянула за дверь и увидела Мари, ту самую толстушку с красными руками, которая когда-то давно сунула ей за пазуху краюху хлеба. Мари сидела на мешке с мукой и плакала в передник. — Что случилось? — спросила Амелия, присаживаясь рядом. — Жан бросил меня, — выдохнула Мари. — Конюх этот. Сказал, что я слишком толстая и что он нашёл себе тоньше. А я ведь ему верила. Я ему душу отдала! Амелия молча погладила её по плечу. — Бастардов не любят, — всхлипывала Мари. — У меня сестра родила от графа, так её с ребёнком выгнали. Ребёнка в приют отдали, а она в деревне с голоду чуть не померла. Вот что значит любить не того, кто выше тебя. Амелия похолодела. — Бастарды… изгои? — А ты не знала? — Мари вытерла нос рукавом. — Дети без отца — никому не нужны. Ни семье, ни обществу. Позор на всю жизнь. Амелия смотрела в стену и чувствовала, как ледяная рука сжимает её сердце. Та ночь. Одна ночь. В ней могла зародиться жизнь, которую назовут позором. — С тобой всё хорошо? — спросила Мари, заметив её бледность. — Да, — соврала Амелия. — Просто устала. Она вышла из кладовой и прислонилась к стене. «Пусть это был сон, — подумала она. — Пусть, пожалуйста, ничего не было. Пусть он не касался меня. Пусть я не чувствовала его губ на своей шее. Пусть…» Но тело помнило. Каждое прикосновение. Каждое слово. Каждое «ты моя», которое он прошептал в темноте. Амелия закрыла глаза и дала себе минуту на трусливую молитву. Никто не ответил. III Она пришла к нему и во вторник, и в среду, и в пятницу. Рафаэль встречал её в своей спальне после полуночи — уставший после дня притворства, раздражённый бесконечными гостями и светскими обязанностями. Он не говорил красивых слов. Не клялся в вечной любви. Он просто — брал её. А она позволяла. Потому что в эти часы, в этой темноте, она была не горничной, не слугой, не тенью. Она была нужна. Это ощущение пьянило сильнее вина. — Ты стала смелее, — заметил он однажды, когда она сама потянулась к нему. — Я стала глупее, — ответила она. Он усмехнулся — той самой тёплой, почти живой улыбкой, которую никогда не показывал на людях. — Глупость — это честность. А честность — это редкость. Не теряй её. Амелия не потеряла. Но каждое утро, возвращаясь в свою каморку и глядя на свои руки — всё ещё шершавые, с заживающими рубцами, — она думала: «Когда это кончится? Когда он устанет? Когда я ему надоем?» Интуиция подсказывала: скоро. IV В субботу Рафаэль снова уехал в город. Амелия видела, как он садился в карету — наглаженный, благоухающий, с каменным лицом. Она знала, куда он едет. В парк. К фонтану. К тем самым девушкам в розовом и голубом. Она не пошла за ним. Не нужно было видеть, чтобы знать. Но когда он вернулся вечером, от него пахло чужими духами. Сладкими, приторными, как сироп. Она раздела его молча. Он не смотрел на неё. — Сегодня не жди, — бросил он, когда она поправила подушку. — Хорошо, месье. Он дёрнулся от «месье», но ничего не сказал. Амелия вышла, закрыла дверь, прижалась лбом к холодному косяку и прошептала в пустоту: — Ты никто для него.осто игрушка. Тёплая, живая игрушка, которую можно заменить любой другой. Она знала это. Знала, когда ложилась в его постель в первый раз. Знала, когда возвращалась во второй. Знала всё. Но знание не лечило сердце. Оно делало только больнее. V Через неделю они снова встретились в его спальне. Амелия была тихой, покорной, но в её глазах горело что-то новое — злость пополам с обидой. — Ты сегодня странная, — заметил Рафаэль, когда она отвернулась от его поцелуя. — Я просто думаю, — ответила она. — О чём? — О том, надолго ли меня хватит. Он замолчал. — Ты виделась с теми девушками вчера, — сказала Амелия, глядя в стену. — От вас пахло их духами. Сладкими. Как патока. — Это ничего не значит, — Рафаэль нахмурился. — Я говорил тебе. Им я надеваю маску. Только с тобой я… — Снимаешь штаны и всё, — перебила Амелия горько. Он дёрнулся, как от пощёчины. — Не смей. — Почему? Правда режет глаза? — она повернулась к нему. — Я люблю тебя, Рафаэль. Безумно. Глупо. До тошноты. Но ты… ты не любишь меня. Ты используешь меня, потому что я рядом и потому что я не отказываю. А завтра ты уедешь в Париж и забудешь моё имя, как забывал имена всех тех девушек из клуба. В комнате повисла тишина. Рафаэль смотрел на неё — и в его ледяных глазах вдруг мелькнуло что-то, похожее на боль. — Ты не права, — сказал он тихо. — Я не забыл ни одного твоего слова. Ни одной твоей слезы. Я помню каждое «спасибо», которое ты прошептала под яблоней. Он подошёл ближе, взял её лицо в ладони. — Я — чудовище, Амелия. Я знаю. Но даже чудовища иногда чувствуют. Просто они не умеют это показывать. Амелия смотрела в его глаза — голубые, прекрасные, холодные, как зимнее небо. — Тогда научись, — прошептала она. — Научись, пока я ещё здесь. Он не ответил. Только поцеловал её — долго, медленно, так, будто прощался. Амелия закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом поцелуе. Она знала, что это ненадолго. Она знала, что завтра он снова уедет к фонтану, а она останется здесь — с разбитым сердцем и сожжённой душой. Но сейчас, в эту секунду, она была счастлива. И этого хватало. Хотя бы на ночь.